НЕ ВРАГИ, А СОРАТНИКИ

Эвальд Ильенков

Фило­соф­ская про­бле­ма, затро­ну­тая в ста­тье сэра Пите­ра Меда­ва­ра, — это про­бле­ма отно­ше­ния Поэ­зии и Науч­но­сти, Обра­за и Поня­тия, кри­ти­че­ски-ана­ли­зи­ру­ю­ще­го Рас­суд­ка и вдох­но­вен­но-поэ­ти­зи­ру­ю­щей Фан­та­зии. Все мы хоте­ли бы их соеди­не­ния в одну твор­че­ски-могу­чую силу, и все мы зна­ем, как это нелег­ко дает­ся, какие урод­ли­вые кен­тав­ры рож­да­ют­ся то и дело от их сою­за.

«При нынеш­нем поло­же­нии вещей бес­по­лез­но при­тво­рять­ся, буд­то нау­ка и лите­ра­ту­ра вза­им­но допол­ня­ют и под­дер­жи­ва­ют друг дру­га в дости­же­нии общих целей. Напро­тив, они кон­ку­ри­ру­ют… Лич­но я об этом очень сожа­лею, счи­таю это непра­виль­ным, и хочу, что­бы все было ина­че…»

Это бла­го­род­ное жела­ние про­фес­со­ра Меда­ва­ра нель­зя не раз­де­лить. Попро­бу­ем же осмыс­лить те урод­ли­вые явле­ния, к кото­рым при­во­дит под­час «вза­и­мо­про­ник­но­ве­ние» науч­но­го и худо­же­ствен­но-поэ­ти­че­ско­го спо­со­бов мыш­ле­ния.

Про­фес­сор Меда­вар отме­ча­ет две болез­ни в совре­мен­ной духов­ной куль­ту­ре, по види­мо­сти — про­ти­во­по­лож­ные, а по сути — обо­рот­ные сто­ро­ны одной меда­ли: «поэ­тизм» и «сци­ен­тизм», науч­ность.

«Поэ­тизм», по его опре­де­ле­нию, — это непра­во­мер­ное пере­не­се­ние поэ­ти­че­ски-бел­ле­три­сти­че­ско­го сти­ля мыш­ле­ния в нау­ку, обо­ра­чи­ва­ю­ще­е­ся «цве­те­ни­ем речи», или, гово­ря гру­бее, — выспрен­ней бол­тов­ней вме­сто стро­го­го науч­но­го рас­суж­де­ния. Нау­ка при этом неиз­беж­но пере­рож­да­ет­ся в род мифо­ло­гии.

«Сци­ен­тизм», о кото­ром про­фес­сор Меда­вар гово­рит мень­ше, — это прин­ци­пи­аль­но обес­че­ло­ве­чен­ная «науч­ность», нау­ка, созна­тель­но про­ти­во­по­ста­вив­шая себя всем «поэ­ти­че­ски-бел­ле­три­сти­че­ским» (а на самом деле — всем гума­ни­сти­че­ским) иде­а­лам и цен­но­стям. Та самая науч­ность, в духе кото­рой один извест­ный «сци­ен­тист» радост­но вос­клик­нул в час тра­ге­дии Хиро­си­мы: «Какой вели­ко­леп­ный физи­че­ский экс­пе­ри­мент!».

Да, нали­чие этих двух болез­ней заме­тить не труд­но. Каж­дая из них — это одно­сто­ронне гипер­тро­фи­ро­ван­ная, пере­ро­див­ша­я­ся спо­соб­ность здо­ро­во­го чело­ве­че­ско­го интел­лек­та.

Ясно, что когда эти две раз­ные, но оди­на­ко­во важ­ные для раз­ви­тия и Нау­ки, и Искус­ства направ­ле­ния — дви­жу­щий­ся в стро­гих опре­де­ле­ни­ях Рас­су­док, кри­ти­че­ски оце­ни­ва­ю­щий всё и вся, и инту­и­ция (твор­че­ское вооб­ра­же­ние, фан­та­зия), достав­ля­ю­щая рас­суд­ку мате­ри­ал для его рабо­ты, — отде­ле­ны друг от дру­га, рас­се­ле­ны по раз­ным голо­вам и ведом­ствам «в чистом виде», то соеди­нить их уси­лия вокруг самой пустяш­ной общей зада­чи ста­но­вит­ся так же непро­сто, как при­рас­тить к телу отре­зан­ную голо­ву. Кри­ти­че­ски-ана­ли­ти­че­ская спо­соб­ность пре­вра­ща­ет­ся в без­душ­но-маши­но­об­раз­ную рас­чет­ли­вость, а поэ­ти­зи­ру­ю­щая фан­та­зия — в бес­смыс­лен­ное пор­ха­ние идей, в пре­крас­ное мани­лов­ское крас­но­бай­ство, в цве­ти­стую фра­зу. А от таких роди­те­лей, разу­ме­ет­ся, не может родить­ся ниче­го пут­но­го ни в нау­ке, ни в поэ­зии…

Поло­же­ние, дей­стви­тель­но, неве­се­лое. Немуд­ре­но, что док­тор Меда­вар, вос­пи­тан­ный, насколь­ко мож­но судить, на ста­рых доб­рых тра­ди­ци­ях гума­ни­сти­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ной Нау­ки, рас­це­ни­ва­ет это поло­же­ние как ненор­маль­ное, а «поэ­тизм» и «сци­ен­тизм» — как рав­но мерт­вые про­дук­ты раз­ло­же­ния «нор­маль­но­го» науч­но­го и поэ­ти­че­ско­го мыш­ле­ния.

Но тогда перед ним сра­зу же вста­ет ковар­ный вопрос о «нор­маль­ном» ста­ту­се Нау­ки и Искус­ства. А вслед за этим — не менее ковар­ный вопрос о при­чи­нах, в силу коих про­ис­хо­дит это груст­ное вырож­де­ние Нау­ки в «сци­ен­тизм», а Поэ­зии — в «поэ­тизм».

К сожа­ле­нию, док­тор Меда­вар ниче­го или почти ниче­го не гово­рит о при­чи­нах, вызы­ва­ю­щих кра­соч­но обри­со­ван­ное им печаль­ное поло­же­ние, и поэто­му мы не можем судить, насколь­ко глу­бо­ко и вер­но он эти при­чи­ны пони­ма­ет, и даже — где он их скло­нен искать.

Зато о «нор­ме», то есть о «здо­ро­вой» и зако­но­мер­ной роли и функ­ции обе­их спо­соб­но­стей, он выска­зы­ва­ет­ся недву­смыс­лен­но. И этот аспект его раз­мыш­ле­ний не может не вызвать живей­ше­го инте­ре­са.

Док­тор Меда­вар несо­мнен­но прав, когда выра­жа­ет свою неудо­вле­тво­рен­ность тем пред­став­ле­ни­ем о науч­ном позна­нии, кото­рое вот уже сто­ле­тия про­по­ве­ду­ет­ся так назы­ва­е­мым «индук­ти­виз­мом» — одно­сто­ронне-эмпи­ри­че­ской тео­ри­ей позна­ния, осо­бен­но проч­но уко­ре­нив­шей­ся на англий­ской поч­ве. Соглас­но это­му пред­став­ле­нию, нау­ка начи­на­ет­ся с вос­при­я­тия еди­нич­ных фак­тов, отыс­ки­ва­ет в них нечто общее, выде­ля­ет «суще­ствен­ное общее», фик­си­ру­ет его тер­ми­ном, «поня­ти­ем», а затем начи­на­ет стро­ить из таких тер­ми­нов логи­че­ски непро­ти­во­ре­чи­вую «систе­му» — «тео­рию», «нау­ку».

Раз­ви­тие реаль­ной нау­ки дав­но пока­за­ло, что это пред­став­ле­ние — все­го-навсе­го дет­ски наив­ный миф, что дело обсто­ит дале­ко не столь про­сто, а клас­си­че­ская фило­со­фия дав­но раз­ве­я­ла иллю­зии «индук­ти­виз­ма», пока­зав, какую актив­ную роль в самом «созер­ца­нии» фак­тов, тем более в про­цес­се их отбо­ра и обра­бот­ки на уровне «пред­став­ле­ния», игра­ет Инту­и­ция, Вооб­ра­же­ние. Это она про­ду­ци­ру­ет Идеи, и уче­ный вни­ма­тель­но рас­смат­ри­ва­ет одни фак­ты, не обра­щая ника­ко­го вни­ма­ния на дру­гие. Эта актив­ная, направ­ля­ю­щая иссле­до­ва­тель­ское вни­ма­ние Уче­но­го сила Идей реа­ли­зу­ет­ся вна­ча­ле как сила образ­но-поэ­ти­че­ско­го, при­том весь­ма эмо­ци­о­наль­но насы­щен­но­го «схва­ты­ва­ния» Исти­ны в целом, без ее дета­ли­за­ции. Исти­на схва­ты­ва­ет­ся вна­ча­ле в виде Обра­за неко­то­ро­го кон­крет­но­го цело­го. В рам­ках это­го обра­за ана­ли­ти­че­ский рас­су­док и про­из­во­дит свои раз­ли­че­ния, что­бы потом сно­ва свя­зать их в един­стве Поня­тий, в виде «един­ства мно­го­раз­лич­ных опре­де­ле­ний», в виде тео­рии. Поэ­ти­че­ский Образ (искус­ство) — это Идея, оформ­лен­ная силой вооб­ра­же­ния, а Поня­тие — та же идея, раз­вер­ну­тая («экс­пли­ци­ро­ван­ная») дея­тель­но­стью мыш­ле­ния.

Все эти моти­вы скво­зят уже у Кан­та и Фих­те, а Шел­линг, и осо­бен­но Гегель, пре­вра­ща­ют их в систе­ма­ти­че­ски раз­ра­бо­тан­ную кон­цеп­цию раз­ви­тия зна­ния. Конеч­но же, такое пони­ма­ние позна­ния, с его напря­жен­ной диа­лек­ти­кой, гораз­до бли­же к истине, чем дет­ские мифы англий­ско­го «индук­ти­виз­ма».

Поэто­му, когда про­фес­сор Меда­вар пишет, что «на любом уровне наступ­ле­ние науч­но­го пони­ма­ния начи­на­ет­ся со спе­ку­ля­тив­ной аван­тю­ры, с образ­ной, пред­взя­той Идеи о том, что может быть Исти­ной, — идеи, кото­рая все­гда и непре­мен­но опе­ре­жа­ет (под­час намно­го) все то, во что у нас есть логи­че­ские и фак­ти­че­ские осно­ва­ния верить», — то это надо рас­це­нить, как шаг впе­ред от мифо­ло­гии индук­ти­виз­ма к науч­ной диа­лек­ти­ке. При­мер­но так же пони­ма­ют про­цесс позна­ния и А. Эйн­штейн, и Луи де Бройль.

Надо, одна­ко же, ого­во­рить, что <такое> пони­ма­ние вовсе не пред­став­ля­ет собою «совре­мен­но­го откры­тия», кото­рое, к тому же, «нико­му не при­над­ле­жит». Откры­тие, что позна­ние все­гда осу­ществ­ля­ет­ся как диа­лог, как диа­лек­ти­че­ски раз­вер­ты­ва­ю­ща­я­ся поле­ми­ка «двух голо­сов — фан­та­зи­ру­ю­ще­го и кри­ти­че­ско­го», сде­ла­но в пер­вой чет­вер­ти XIX века и име­ет авто­ров. Ого­ва­ри­вать это при­хо­дит­ся не ради вос­ста­нов­ле­ния спра­вед­ли­во­сти и при­о­ри­те­та. Гораз­до важ­нее то, что обри­со­ван­ное выше откры­тие уже во вто­рой чет­вер­ти про­шло­го же сто­ле­тия было под­верг­ну­то весь­ма осно­ва­тель­ной кри­ти­че­ской пере­ра­бот­ке, а в состав совре­мен­ной науч­ной фило­со­фии вхо­дит с очень серьез­ны­ми кор­рек­ти­ва­ми.

Преж­де все­го это каса­ет­ся пони­ма­ния «Идей» как исход­но­го твор­че­ско­го сти­му­ла. Невер­но, что наступ­ле­ние нау­ки «начи­на­ет­ся с образ­ной Идеи». Если уче­но­му «идея» и пред­став­ля­ет­ся исход­ной точ­кой его рабо­ты, то с более широ­кой точ­ки зре­ния (а к такой точ­ке зре­ния и обя­зы­ва­ет науч­ная фило­со­фия) пра­во­ме­рен вопрос: а сами Идеи отку­да? Что такое Идеи?

Про­сто ска­зать, что это — пло­ды «твор­че­ской спо­соб­но­сти», «энер­гии твор­че­ства», «кон­струк­ции вооб­ра­же­ния» и т. д. (а боль­ше­го док­тор Меда­вар нам о них и не сооб­ща­ет), зна­чит отде­лать­ся от самой труд­ной про­бле­мы поэ­ти­че­ским обо­ро­том речи. А нам нужен науч­ный ответ.

Такой ответ науч­ная фило­со­фия дала, и имен­но в ходе кри­ти­ки обри­со­ван­но­го выше (геге­лев­ско­го) «откры­тия». Маркс и Энгельс пока­за­ли, что пред­по­ла­гать Идею как пер­во­на­чаль­ное, как «энте­ле­хию», изнут­ри управ­ля­ю­щую «Духом» («абсо­лют­ным» или «конеч­ным»), никак не объ­яс­няя, отку­да она взя­лась в этом «духе», — зна­чит сно­ва съез­жать с рельс Нау­ки на рель­сы мифо­ло­ги­зи­ру­ю­ще­го вооб­ра­же­ния. При­том — в исход­ном пунк­те, в фун­да­мен­те все­го пони­ма­ния.

Маркс и Энгельс объ­яс­ни­ли воз­ник­но­ве­ние самих Идей, то есть тех пла­нов и «пред­на­чер­та­ний», в рус­ле кото­рых все­гда раз­ви­ва­ет­ся науч­ное иссле­до­ва­ние, про­ис­хо­дят акты рож­де­ния отдель­ных Обра­зов и отдель­ных Поня­тий, кон­кре­ти­зи­ру­ю­щих эти «Идеи».

В виде Идей все­гда выра­жа­ют себя реаль­ные, назрев­шие внут­ри соци­аль­но­го орга­низ­ма потреб­но­сти. Это потреб­но­сти не инди­ви­да, а целых групп, масс таких инди­ви­дов. Или, выра­жа­ясь в более точ­ных поня­ти­ях, — потреб­но­сти целых клас­сов таких инди­ви­дов. Они-то и «выска­зы­ва­ют себя» в созна­нии людей (в том чис­ле уче­ных) в виде Идей. Тех самых Идей, кото­рые уче­ные часто склон­ны при­ни­мать за исход­ный пункт все­го про­цес­са, за про­дук­ты «сво­бод­ной игры ума» (Эйн­штейн) или за «кон­струк­ции вооб­ра­же­ния» (Кант и мно­гие дру­гие).

Но науч­ная тео­рия позна­ния идет еще глуб­же в поис­ках кор­ней и исто­ков дви­же­ния позна­ния. «Потреб­ность» как про­об­раз Идеи все­гда высту­па­ет в виде напря­жен­но­го про­ти­во­ре­чия. Про­ти­во­ре­чия меж­ду людь­ми, меж­ду клас­са­ми людей, меж­ду спо­со­ба­ми их дея­тель­но­сти, меж­ду мето­да­ми изме­не­ния при­ро­ды, меж­ду фор­ма­ми тех­но­ло­гии и т. д. и т. п. А в кон­це кон­цов — и меж­ду взгля­да­ми, тео­ри­я­ми, Поня­ти­я­ми. Зажа­тый в тис­ки про­ти­во­ре­чия, ум чело­ве­ка ищет выхо­да. «Идея» — это и есть «при­ду­ман­ный», «уви­ден­ный» (то есть най­ден­ный пока лишь в созна­нии) воз­мож­ный выход за пре­де­лы сло­жив­шей­ся про­ти­во­ре­чи­вой ситу­а­ции — за рам­ки «суще­ству­ю­ще­го поло­же­ния вещей и выра­жа­ю­щих его поня­тий».

Выход этот дик­ту­ет и пред­опре­де­ля­ет сама же сло­жив­ша­я­ся ситу­а­ция, поэто­му Идеи вовсе не про­из­воль­ны. Наобо­рот, чем точ­нее и вер­нее сфор­му­ли­ро­ван план раз­ре­ше­ния налич­ных про­ти­во­ре­чий, тем «цен­нее» Идея в смыс­ле истин­но­сти, то есть в смыс­ле согла­сия с ходом все­го про­цес­са в целом, с его зако­на­ми и пер­спек­ти­ва­ми. И тем «могу­ще­ствен­ней» Идея, чем насущ­нее выра­жен­ная в ней потреб­ность и чем более широ­кие мас­сы людей эта потреб­ность захва­ты­ва­ет.

Идея очер­чи­ва­ет общее направ­ле­ние, в кото­ром видит­ся надеж­да най­ти выход за пре­де­лы налич­ной про­ти­во­ре­чи­вой ситу­а­ции, будь то в сфе­ре соци­аль­ных отно­ше­ний или толь­ко в сфе­ре «поня­тий». Есте­ствен­но, что в таком «общем» виде Идея часто и воз­ни­ка­ет вна­ча­ле как инте­граль­но-поэ­ти­че­ский, не дета­ли­зи­ро­ван­ный образ. А кри­ти­че­ски-ана­ли­ти­че­ская рабо­та ума по отбо­ру, про­вер­ке и пере­про­вер­ке эмпи­ри­че­ских дета­лей Исти­ны совер­ша­ет­ся уже в том направ­ле­нии, кото­рое зада­но Обра­зом.

Вот когда не толь­ко «Поня­тия» и «Обра­зы», а и сами «Идеи», зада­ю­щие век­то­ры науч­но­го про­грес­са, истол­ко­ва­ны с точ­ки зре­ния отра­же­ния, с точ­ки зре­ния отоб­ра­же­ния раз­ви­ва­ю­щей­ся дей­стви­тель­но­сти в дви­же­нии обра­зов и поня­тий, мы и обре­та­ем под­лин­но совре­мен­ную тео­рию позна­ния. Это и есть диа­лек­ти­ка, как логи­ка и тео­рия позна­ния совре­мен­но­го науч­но­го миро­воз­зре­ния.

Ина­че у нас оста­ет­ся толь­ко голая «мето­до­ло­гия», пеку­ща­я­ся исклю­чи­тель­но о фор­маль­ной пра­виль­но­сти «тео­ре­ти­че­ских» (здесь: зна­ко­вых) кон­струк­ций и совер­шен­но без­раз­лич­ная к «побуж­де­ни­ям и целям» рабо­ты уче­ных, то есть к соста­ву и содер­жа­нию тех Идей, кото­рые ими (хотят они того или нет) руко­во­дят, управ­ляя ими как сле­пы­ми ору­ди­я­ми. Такая «мето­до­ло­гия» как раз и есть тео­рия позна­ния совре­мен­но­го «сци­ен­тиз­ма», то есть «духа науч­но­сти», умерщ­влен­но­го в фор­ма­лине гото­вых абстрак­ций, фор­мул и зна­ков, а пото­му прин­ци­пи­аль­но рав­но­душ­но­го к реаль­ным потреб­но­стям и стра­да­ни­ям живых людей, рав­но как и к соци­аль­но­му смыс­лу сво­их соб­ствен­ных свер­ше­ний. И тогда дей­стви­тель­но сци­ен­тист­ски кастри­ро­ван­ная Нау­ка ста­но­вит­ся вра­гом, кон­ку­рен­том вся­кой «поэ­зии», кото­рая сли­ва­ет­ся в ее гла­зах с «анти­на­уч­ным крас­но­бай­ством» по пово­ду уто­пи­че­ских «жела­ний, целей и стрем­ле­ний» Чело­ве­че­ства. Поэ­зия для сци­ен­тиз­ма сли­ва­ет­ся с «поэ­тиз­мом», и исче­за­ет какая-либо воз­мож­ность раз­ли­чить одно от дру­го­го…

Док­тор Меда­вар ясно и недву­смыс­лен­но отстра­ня­ет­ся от «сци­ен­тиз­ма», а заклю­чи­тель­ное «само­кри­тич­ное» при­зна­ние, что, де, «мы, уче­ные, склон­ны» к «науч­но­сти» «в силу нашей кон­сти­ту­ции», вряд ли все­рьез отно­сит к себе. Меж­ду тем, син­дром «сци­ен­тиз­ма» опре­де­лен­но про­смат­ри­ва­ет­ся в неко­то­рых поло­же­ни­ях его ста­тьи.

Как мы виде­ли, тот шаг в сто­ро­ну науч­ной диа­лек­ти­ки, кото­рый дела­ет док­тор Меда­вар, не слиш­ком велик — мно­гое еще оста­ет­ся прой­ти. Но что из того, спро­си­те Вы, раз­ве это дела­ет неспра­вед­ли­вы­ми его раз­мыш­ле­ния о «лите­ра­тур­ной болез­ни» в нау­ке?

В какой-то мере, да. Имен­но в той мере, в какой они бро­са­ют тень на лите­ра­ту­ру. Нача­ло и конец ста­тьи, если так мож­но выра­зить­ся, «при­ми­рен­че­ские» (вину за про­ник­но­ве­ние «лите­ра­тур­но­го син­дро­ма» в нау­ку док­тор Меда­вар как буд­то воз­ла­га­ет на поэтов-роман­ти­ков и на «поэ­тизм»), но из ее основ­но­го кон­тек­ста сле­ду­ет, что у авто­ра дей­стви­тель­но есть серьез­ные пре­тен­зии к «лите­ра­тур­но­му» обра­зу мыш­ле­ния, не в «пато­ло­ги­че­ском» («поэ­тизм»), а имен­но в «здо­ро­вом» его вари­ан­те. Пре­тен­зии, на наш взгляд, непра­во­мер­ные.

Непра­во­мер­ность заклю­че­на уже в отож­деств­ле­нии «лите­ра­тур­ной кон­цеп­ции» сти­ля с «длин­ны­ми ввод­ны­ми пред­ло­же­ни­я­ми», «крик­ли­вы­ми мета­фо­ра­ми», «общи­ми места­ми и око­лич­но­стя­ми», со сло­вес­ным «гар­це­ва­ни­ем», «напы­щен­но­стью» и «наро­чи­той неяс­но­стью». Глав­ное же, она заклю­че­на в том весь­ма туман­ном опре­де­ле­нии «поэ­ти­че­ской кон­цеп­ции» исти­ны — как кон­цеп­ции, «застав­ля­ю­щей нас мыс­лить и ори­ен­ти­ро­вать­ся» «в сфе­ре более широ­кой, чем дей­стви­тель­ность», — кото­рое дает док­тор Меда­вар.

Реаль­ное отно­ше­ние лите­ра­ту­ры к дей­стви­тель­но­сти здесь, по суще­ству, не выяв­ле­но. Его мож­но тол­ко­вать как угод­но. Не эта ли сво­бо­да в выбо­ре интер­пре­та­ции поз­во­ля­ет авто­ру отож­де­ствить «лите­ра­тур­ную исти­ну» с мифом (в фило­соф­ском зна­че­нии это­го тер­ми­на) и объ­явить пси­хо­ана­лиз Фрей­да сим­би­о­зом нау­ки и лите­ра­ту­ры, хотя лите­ра­ту­ра тут абсо­лют­но не при чем?

Вот зачем нам пона­до­би­лось напо­ми­нать чита­те­лю о марк­сист­ском пони­ма­нии про­цес­са отра­же­ния, про­ти­во­сто­я­щем эклек­ти­ке и вся­ко­го рода иска­же­ни­ям.

Дело в том, что с точ­ки зре­ния марк­сист­ско-ленин­ской фило­со­фии (с точ­ки зре­ния отра­же­ния) мож­но науч­но понять и поэ­зию — под­лин­ную поэ­зию в ее кар­ди­наль­ном отли­чии от «поэ­тиз­ма». Под­лин­но худо­же­ствен­ный Образ — это тоже не «миф» (каким он кажет­ся мно­гим совре­мен­ным фило­со­фам), не про­стая про­ек­ция жела­ний, устрем­ле­ний и субъ­ек­тив­ных целей на экран дей­стви­тель­но­сти, а имен­но образ дей­стви­тель­но­сти, высве­чен­ный в <глав­ных> ее чер­тах и с точ­ки зре­ния назрев­ших внут­ри самой дей­стви­тель­но­сти про­ти­во­ре­чий, жду­щих сво­е­го раз­ре­ше­ния посред­ством дея­тель­но­сти широ­ких масс людей. Ведь имен­но так сти­му­ли­ро­ва­лась и вдох­нов­ля­лась все­гда боль­шая Поэ­зия, в отли­чие от пусто­по­рож­ней рито­ри­ки «поэ­тиз­ма», кото­рый в лите­ра­ту­ре столь же плох и вре­ден, как и в нау­ке.

Такое тол­ко­ва­ние Поэ­зии и ее задач нам кажет­ся более пра­виль­ным, неже­ли пред­ло­жен­ное док­то­ром Меда­ва­ром. Мы не ста­нем касать­ся част­ных неточ­но­стей в его фор­му­ли­ров­ках, в кото­рых ска­зы­ва­ет­ся неко­то­рая нечет­кость фило­соф­ских пози­ций. Но одну отме­тим. Если док­тор Меда­вар опре­де­ля­ет «поэ­тизм» как непра­во­мер­ный пере­нос лите­ра­тур­но-поэ­ти­че­ско­го сти­ля мыш­ле­ния в Нау­ку, то не сле­ду­ет ли отсю­да, что в пре­де­лах самой Поэ­зии этот «стиль» пра­во­ме­рен и «нор­ма­лен»? Не спра­вед­ли­вее ли будет ска­зать, что «поэ­тизм», как его опре­де­лил сам док­тор Меда­вар: выспрен­нее крас­но­бай­ство и «цве­те­ние речи», — для поэ­зии столь же губи­те­лен, как и для Нау­ки?

Точ­нее, навер­ное, было бы ска­зать, что «поэ­тизм» — это зара­же­ние Нау­ки труп­ным ядом, про­со­чив­шим­ся с клад­би­ща Поэ­зии. Это инва­зия не поэ­ти­че­ско­го сти­ля мыш­ле­ния, а сти­ля пло­хой, боль­ной поэ­зии, кото­рая сама уми­ра­ет от того же само­го «поэ­тиз­ма»…

И со «сци­ен­тиз­мом» то же самое. Вли­я­ния Нау­ки и духа науч­но­сти на лите­ра­ту­ру опа­сать­ся вряд ли при­хо­дит­ся. Вот вли­я­ние сци­ен­тист­ски выро­див­шей­ся «науч­но­сти» — дело дру­гое. Его может испы­тать и поэт, и даже живо­пи­сец. Тогда он ста­нет про­из­во­дить вер­баль­ные или гео­мет­ри­че­ские «абстракт­ные струк­ту­ры», име­ю­щие к Поэ­зии не боль­ше отно­ше­ния, чем «цве­те­ние речи» — к Нау­ке.

Нау­ка и поэ­зия все­гда были и все­гда оста­нут­ся дру­зья­ми, дела­ю­щи­ми одно, общее им обо­им дело. Кон­ку­ри­ру­ют друг с дру­гом все­го-навсе­го «поэ­тизм» и «сци­ен­тизм», схо­жие с ними лишь чисто внешне, чисто фор­маль­но.

Если эти урод­ли­вые кари­ка­ту­ры на нау­ку и поэ­зию полу­чи­ли в совре­мен­ном (а в скоб­ках ска­жем для точ­но­сти: бур­жу­аз­ном) обра­зе духов­ной куль­ту­ры столь широ­кое рас­про­стра­не­ние, что их начи­на­ют путать с их про­об­ра­за­ми, то тем более важ­но чет­ко отли­чать одно от дру­го­го. А отли­чить их тео­ре­ти­че­ски мож­но, пожа­луй, толь­ко с помо­щью под­лин­но совре­мен­ной тео­рии раз­ви­тия науч­но­го позна­ния — с помо­щью диа­лек­ти­ки как Логи­ки раз­ви­тия совре­мен­но­го науч­но­го миро­воз­зре­ния. С точ­ки зре­ния ленин­ской тео­рии отра­же­ния в самом серьез­ном и кон­крет­ном ее зна­че­нии.

Scroll to top