Идеальное

Эвальд Ильенков

Иде­аль­ное — субъ­ек­тив­ный образ объ­ек­тив­ной реаль­но­сти, т. е. отра­же­ние внеш­не­го мира в фор­мах дея­тель­но­сти чело­ве­ка, в фор­мах его созна­ния и воли. Иде­аль­ное есть не инди­ви­ду­аль­но-пси­хо­ло­ги­че­ский, тем более не физио­ло­ги­че­ский факт, а факт обще­ствен­но-исто­ри­че­ский, про­дукт и фор­ма духов­но­го про­из­вод­ства. Иде­аль­ное осу­ществ­ля­ет­ся в мно­го­об­раз­ных фор­мах обще­ствен­но­го созна­ния и воли чело­ве­ка как субъ­ек­та обще­ствен­но­го про­из­вод­ства мате­ри­аль­ной и духов­ной жиз­ни. По харак­те­ри­сти­ке Марк­са, «…иде­аль­ное есть не что иное, как мате­ри­аль­ное, пере­са­жен­ное в чело­ве­че­скую голо­ву и пре­об­ра­зо­ван­ное в ней»[1].

После­до­ва­тель­но мате­ри­а­ли­сти­че­ское реше­ние про­бле­мы иде­аль­но­го впер­вые было раз­ра­бо­та­но Марк­сом и Энгель­сом на осно­ве кри­ти­че­ско­го пре­одо­ле­ния объ­ек­тив­но-иде­а­ли­сти­че­ской кон­цеп­ции (непо­сред­ствен­но Геге­ля), с одной сто­ро­ны, и созер­ца­тель­но-мате­ри­а­ли­сти­че­ской тео­рии отра­же­ния (Фей­ер­бах) — с дру­гой, с точ­ки зре­ния чув­ствен­но-пред­мет­ной дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка. Основ­ные прин­ци­пы реше­ния были впер­вые сфор­му­ли­ро­ва­ны Марк­сом в «Тези­сах о Фей­ер­ба­хе» (1845).

Все мно­го­об­раз­ные фор­мы реше­ния про­бле­мы иде­аль­но­го в исто­рии фило­со­фии тяго­те­ют к двум полю­сам — к мате­ри­а­ли­сти­че­ско­му и иде­а­ли­сти­че­ско­му ее пони­ма­нию. Домарк­сист­ский мате­ри­а­лизм, спра­вед­ли­во отвер­гая спи­ри­ту­а­ли­сти­че­ские и дуа­ли­сти­че­ские пред­став­ле­ния об иде­аль­ном как об осо­бой суб­стан­ции, про­ти­во­сто­я­щей мате­ри­аль­но­му миру, рас­смат­ри­вал иде­аль­ное как образ, как отра­же­ние одно­го мате­ри­аль­но­го тела в дру­гом мате­ри­аль­ном теле, т. е. как атри­бут, функ­цию осо­бым обра­зом орга­ни­зо­ван­ной мате­рии. Это обще­ма­те­ри­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние при­ро­ды иде­аль­но­го состав­ля­ю­щее суще­ство линии Демо­кри­та — Спи­но­зы — Дид­ро — Фей­ер­ба­ха, неза­ви­си­мо от вари­ан­тов его кон­кре­ти­за­ции у отдель­ных мате­ри­а­ли­стов, послу­жи­ло отправ­ной точ­кой и для марк­сист­ско-ленин­ско­го реше­ния про­бле­мы. Сла­бые сто­ро­ны домарк­сист­ско­го мате­ри­а­лиз­ма, высту­пав­шие у фран­цуз­ских мате­ри­а­ли­стов (осо­бен­но у Каба­ни­са, Ламет­ри) и поз­же у Фей­ер­ба­ха в виде тен­ден­ции и при­няв­шие в сере­дине 19 в. само­сто­я­тель­ный образ так назы­ва­е­мо­го вуль­гар­но­го мате­ри­а­лиз­ма (Бюх­нер, Фогт, Моле­шотт и др.), были свя­за­ны с неисто­ри­че­ским антро­по­ло­ги­че­ски-нату­ра­ли­сти­че­ским пони­ма­ни­ем при­ро­ды чело­ве­ка и вели к сбли­же­нию и в конеч­ном сче­те — к пря­мо­му отож­деств­ле­нию иде­аль­но­го с мате­ри­аль­ны­ми нерв­но-физио­ло­ги­че­ски­ми струк­ту­ра­ми моз­га и их отправ­ле­ни­я­ми. Ста­рый мате­ри­а­лизм исхо­дил из пони­ма­ния чело­ве­ка как части при­ро­ды, но, не дово­дя мате­ри­а­лизм до исто­рии, не мог понять чело­ве­ка со все­ми его осо­бен­но­стя­ми как про­дукт тру­да, пре­об­ра­зу­ю­ще­го как внеш­ний мир, так и само­го чело­ве­ка. Иде­аль­ное в силу это­го и не мог­ло быть поня­то как резуль­тат и дея­тель­ная функ­ция тру­до­вой, чув­ствен­но-пред­мет­ной дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка, — как образ внеш­не­го мира, воз­ни­ка­ю­щий в мыс­ля­щем теле не в виде резуль­та­та пас­сив­но­го созер­ца­ния, а как про­дукт и фор­ма актив­но­го пре­об­ра­зо­ва­ния при­ро­ды (как внеш­ней, так и при­ро­ды само­го чело­ве­ка) тру­дом поко­ле­ний, сме­ня­ю­щих друг дру­га в ходе исто­ри­че­ско­го раз­ви­тия. Поэто­му глав­ное пре­об­ра­зо­ва­ние, кото­рое Маркс и Энгельс внес­ли в мате­ри­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние при­ро­ды иде­аль­но­го каса­лось преж­де все­го актив­ной сто­ро­ны отно­ше­ний мыс­ля­ще­го чело­ве­ка к при­ро­де, т. е. того аспек­та, кото­рый до это­го раз­ви­вал­ся пре­иму­ще­ствен­но, по выра­же­нию Лени­на, «умным» иде­а­лиз­мом, — лини­ей Пла­то­на — Фих­те — Геге­ля, абстракт­но-одно­сто­ронне, иде­а­ли­сти­че­ски выпя­тив­ших эту сто­ро­ну дела.

Основ­ной факт, на поч­ве кото­ро­го вырос­ли клас­си­че­ские систе­мы объ­ек­тив­но­го иде­а­лиз­ма, — это дей­стви­тель­ный факт неза­ви­си­мо­сти сово­куп­ной куль­ту­ры чело­ве­че­ства и форм ее орга­ни­за­ции от отдель­но­го чело­ве­ка, и более широ­ко — вооб­ще пре­вра­ще­ние все­об­щих про­дук­тов чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти (как мате­ри­аль­ной, так и духов­ной) в неза­ви­си­мую от воли и созна­ния людей силу. Это «отчуж­де­ние» про­дук­та дея­тель­но­сти и самых форм чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти при­во­дит к тому, что фор­мы дея­тель­но­сти чело­ве­ка дей­стви­тель­но про­ти­во­сто­ят отдель­но­му лицу и навя­зы­ва­ют­ся ему силой внеш­ней необ­хо­ди­мо­сти и пото­му могут пред­став­лять­ся как силы и спо­соб­но­сти неко­е­го сверх­ин­ди­ви­ду­аль­но­го субъ­ек­та (бога, абсо­лют­но­го духа, транс­цен­ден­таль­но­го «Я», миро­во­го разу­ма и т. д.). Такое отчуж­де­ние лежит, как пока­зал Маркс, в осно­ве и рели­гии, и иде­а­лиз­ма. В обе­их этих фор­мах обще­ствен­но­го созна­ния чело­век осо­зна­ет свои соб­ствен­ные силы и спо­соб­но­сти, но осо­зна­ет их под видом сил и спо­соб­но­стей неко­то­ро­го дру­го­го, неже­ли он сам, мисти­че­ско­го суще­ства. Это рели­ги­оз­но-фило­соф­ское отчуж­де­ние чело­ве­че­ских спо­соб­но­стей вовсе не есть плод неве­же­ства или недо­мыс­лия, как дума­ли фран­цуз­ские мате­ри­а­ли­сты и Фей­ер­бах, а есть свое­об­раз­ное отра­же­ние реаль­но­го фак­та — реаль­но­го само­от­чуж­де­ния чело­ве­ка в усло­ви­ях сти­хий­но­го раз­ви­тия обще­ствен­ных отно­ше­ний, реаль­но­го отно­ше­ния инди­ви­да к обще­ствен­но-чело­ве­че­ским спо­соб­но­стям и фор­мам дея­тель­но­сти в этих усло­ви­ях. В фор­ме рели­гии и иде­а­лиз­ма отра­жа­ет­ся факт неза­ви­си­мо­сти сово­куп­ной обще­ствен­ной куль­ту­ры и форм ее орга­ни­за­ции от отдель­но­го чело­ве­ка, и более широ­ко — вооб­ще пре­вра­ще­ние все­об­щих про­дук­тов обще­ствен­но­го про­из­вод­ства (как мате­ри­аль­но­го, так и духов­но­го) в осо­бую, про­ти­во­сто­я­щую инди­ви­дам соци­аль­ную силу, гос­под­ству­ю­щую над их волей и созна­ни­ем. Имен­но по той при­чине, что «сама сов­мест­ная дея­тель­ность воз­ни­ка­ет не доб­ро­воль­но, а сти­хий­но», эта соци­аль­ная сила и про­ти­во­сто­ит, а пото­му и «…пред­став­ля­ет­ся дан­ным инди­ви­дам не как их соб­ствен­ная объ­еди­нён­ная сила, а как некая чуж­дая, вне их сто­я­щая власть, о про­ис­хож­де­нии и тен­ден­ци­ях раз­ви­тия кото­рой они ниче­го не зна­ют; они, сле­до­ва­тель­но, уже не могут гос­под­ство­вать над этой силой, — напро­тив, послед­няя про­хо­дит теперь ряд фаз и сту­пе­ней раз­ви­тия, не толь­ко не зави­ся­щих от воли и пове­де­ния людей, а наобо­рот, направ­ля­ю­щих эту волю и это пове­де­ние»[2]. Непо­сред­ствен­но эта власть обще­ствен­но­го цело­го над инди­ви­дом обна­ру­жи­ва­ет­ся и высту­па­ет в виде. госу­дар­ства, поли­ти­че­ско­го строя обще­ства, в виде систе­мы мораль­ных, нрав­ствен­ных и пра­во­вых огра­ни­че­ний, норм обще­ствен­но­го пове­де­ния и, далее, эсте­ти­че­ских, логи­че­ских и про­чих нор­ма­ти­вов и кри­те­ри­ев. С тре­бо­ва­ни­я­ми и огра­ни­че­ни­я­ми, в них выра­жен­ны­ми и обще­ствен­но санк­ци­о­ни­ру­е­мы­ми, инди­вид с дет­ства вынуж­ден счи­тать­ся гораз­до более осмот­ри­тель­но, чем с непо­сред­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мым внеш­ним обли­ком еди­нич­ных вещей и ситу­а­ций или с орга­ни­че­ски­ми жела­ни­я­ми, вле­че­ни­я­ми и потреб­но­стя­ми сво­е­го тела.

Тай­на рож­де­ния спи­ри­ту­а­ли­сти­че­ско­го взгля­да на иде­аль­ное ясно про­све­чи­ва­ет в уче­нии Пла­то­на. Чело­ве­че­ская жиз­не­де­я­тель­ность, кон­ста­ти­ру­ет Пла­тон, управ­ля­ет­ся непо­сред­ствен­но не зако­на­ми при­ро­ды, а зако­на­ми госу­дар­ства. В этом заклю­ча­ет­ся отли­чие чело­ве­ка от живот­но­го. Под госу­дар­ством Пла­тон пони­мал отнюдь не толь­ко пра­во­вую или поли­ти­че­скую струк­ту­ру, но всю систе­му общих форм куль­ту­ры, непо­сред­ствен­но опре­де­ля­ю­щих пове­де­ние отдель­но­го лица, его волю и созна­ние, вклю­чая грам­ма­ти­че­ские нор­мы язы­ка, пра­ви­ла ремес­ла и искус­ства, рели­ги­оз­ные риту­а­лы и т. д. Как тако­вое госу­дар­ство, по Пла­то­ну, про­ти­во­сто­ит инди­ви­ду в каче­стве осо­бой сверх­при­род­ной дей­стви­тель­но­сти, к кото­рой он с дет­ства вынуж­ден при­об­щать­ся путем под­ра­жа­ния. Но в све­те это­го фак­та совсем по ино­му вста­ла про­бле­ма зна­ния. До Пла­то­на зна­ние пони­ма­лось как внут­рен­нее состо­я­ние отдель­но­го чело­ве­ка. Поэто­му вопрос о зна­нии ста­ра­лись решить на осно­ве иссле­до­ва­ния отно­ше­ний отдель­но­го чело­ве­ка ко все­му окру­жа­ю­ще­му миру, или инди­ви­ду­аль­ной, телес­но пони­ма­е­мой души к миру вне ее. Пла­тон же стал пони­мать под чело­ве­ком не еди­нич­ное тело, а лич­ность, сфор­ми­ро­ван­ную госу­дар­ством, т. е. чело­ве­ка, усво­ив­ше­го общие нор­мы куль­ту­ры и пови­ну­ю­ще­го­ся им. Инди­вид стал рас­смат­ри­вать­ся преж­де все­го как еди­нич­ное вопло­ще­ние госу­дар­ства, или же как госу­дар­ство, вопло­щен­ное в инди­ви­де как в сво­ем пол­но­моч­ном пред­ста­ви­те­ле. Это крайне харак­тер­ный иде­а­ли­сти­че­ский обо­рот мыс­ли: в каче­стве субъ­ек­та высту­па­ет без­ли­кое госу­дар­ство, а инди­вид — лишь как его ору­дие. Поэто­му вопрос об отно­ше­нии зна­ния к дей­стви­тель­но­сти встал как вопрос об отно­ше­нии непо­сред­ствен­но-обще­ствен­ных норм и форм чело­ве­че­ской куль­ту­ры, инди­ви­ду­а­ли­зи­ро­ван­ных в отдель­ном чело­ве­ке, к миру еди­нич­ных чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых тел, к кото­ро­му при­над­ле­жит и еди­нич­ное тело само­го чело­ве­ка. Гегель не слу­чай­но хва­лил Пла­то­на имен­но за то, что в его уче­нии «…реаль­ность духа, посколь­ку он про­ти­во­по­ло­жен при­ро­де, пред­ста­ла в ее выс­шей прав­де, пред­ста­ла имен­но орга­ни­за­ци­ей неко­то­ро­го госу­дар­ства…»[3], а не орга­ни­за­ци­ей отдель­ной души. Ины­ми сло­ва­ми, вопрос об отно­ше­нии духа к при­ро­де у Пла­то­на встал как вопрос об отно­ше­нии оче­ло­ве­чен­ной при­ро­ды, т. е. всех чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых форм вещей, кото­рые созда­ны чело­ве­ком, к при­ро­де дев­ствен­ной. При такой поста­нов­ке вопро­са на пер­вый план выдви­га­ет­ся актив­ность чело­ве­ка по отно­ше­нию к при­ро­де. Но реаль­ная пред­мет­но-прак­ти­че­ская актив­ность чело­ве­ка пони­ма­ет­ся иде­а­лиз­мом как след­ствие, как внеш­нее выра­же­ние актив­но­сти тех общих норм и кате­го­рий, еди­нич­ным пред­ста­ви­те­лем кото­рых высту­па­ет отдель­ный чело­век. Все­об­щие нор­мы куль­ту­ры, кото­рые Пла­тон назы­ва­ет иде­я­ми, орга­ни­зу­ю­щие созна­тель­ную волю отдель­но­го лица, а через нее — и поря­док вещей внут­ри чело­ве­че­ско­го мира, — высту­па­ют как «про­об­ра­зы», как «актив­ные образ­цы», оформ­ля­ю­щие веще­ство при­ро­ды, в том чис­ле и телес­ное суще­ство само­го чело­ве­ка. Поэто­му при­род­ная мате­рия для объ­ек­тив­но­го иде­а­лиз­ма и высту­па­ет толь­ко как чистая воз­мож­ность, как пас­сив­ная бес­фор­мен­ная гли­на, фор­ми­ру­е­мая твор­че­ской мощью иде­аль­ных про­об­ра­зов. Осно­вой для такой мисти­фи­ка­ции явля­ет­ся тот факт, что все без исклю­че­ния общие обра­зы, зафик­си­ро­ван­ные в речи и в фор­мах про­стран­ствен­но­го вооб­ра­же­ния, воз­ни­ка­ют в дей­стви­тель­но­сти вовсе не в акте пас­сив­но­сти созер­ца­ния отдель­ным чело­ве­ком нетро­ну­той тру­дом при­ро­ды, а в про­цес­се прак­ти­че­ски-пред­мет­но­го пре­об­ра­зо­ва­ния при­ро­ды обще­ствен­ным чело­ве­ком, обще­ством. Они воз­ни­ка­ют и функ­ци­о­ни­ру­ют как фор­мы обще­ствен­но-чело­ве­че­ской детер­ми­на­ции целе­на­прав­лен­ной воли отдель­но­го лица, т. е. как фор­мы актив­ной дея­тель­но­сти. При этом все общие обра­зы откри­стал­ли­зо­вы­ва­ют­ся в соста­ве духов­ной куль­ту­ры совер­шен­но непред­на­ме­рен­но и неза­ви­си­мо от воли и созна­ния отдель­ных людей, хотя и посред­ством их дея­тель­но­сти. В созер­ца­нии же они высту­па­ют имен­но как фор­мы вещей, создан­ных чело­ве­че­ской дея­тель­но­стью, или как «печа­ти», нало­жен­ные на есте­ствен­но-при­род­ный мате­ри­ал актив­ной дея­тель­но­стью чело­ве­ка, как отчуж­ден­ные во внеш­нем веще­стве фор­мы целе­на­прав­лен­ной воли. С при­ро­дой как тако­вой люди вооб­ще име­ют дело лишь в той мере, в какой она так или ина­че вовле­че­на в про­цесс обще­ствен­но­го тру­да, пре­вра­ще­на в мате­ри­ал, в сред­ство, в усло­вие актив­ной чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти. Даже звезд­ное небо, в кото­ром чело­ве­че­ский труд реаль­но пока ниче­го не меня­ет, ста­но­вит­ся пред­ме­том вни­ма­ния и созер­ца­ния чело­ве­ка лишь там, где оно пре­вра­ще­но обще­ством в сред­ство ори­ен­та­ции во вре­ме­ни и про­стран­стве — в «ору­дие» жиз­не­де­я­тель­но­сти обще­ствен­но-чело­ве­че­ско­го орга­низ­ма, в «орган» его тела, в его есте­ствен­ные часы, ком­пас и кален­дарь. Все­об­щие фор­мы, зако­но­мер­но­сти при­род­но­го мате­ри­а­ла дей­стви­тель­но про­сту­па­ют, а пото­му и осо­зна­ют­ся имен­но в той мере, в какой этот мате­ри­ал уже реаль­но пре­вра­щен в стро­и­тель­ный мате­ри­ал «неор­га­ни­че­ско­го тела чело­ве­ка», «пред­мет­но­го тела» циви­ли­за­ции, и пото­му все­об­щие фор­мы «вещей в себе» высту­па­ют для чело­ве­ка непо­сред­ствен­но как «актив­ные фор­мы» функ­ци­о­ни­ро­ва­ния это­го «неор­га­ни­че­ско­го тела чело­ве­ка»[4]. Поэто­му иде­а­ли­сту пла­то­нов­ско-геге­лев­ско­го типа нетруд­но мисти­фи­ци­ро­вать все­об­щие фор­мы и зако­но­мер­но­сти при­ро­ды самой по себе, рас­кры­ва­е­мые и про­ве­ря­е­мые прак­ти­кой чело­ве­ка, как фор­мы целе­со­об­раз­но дей­ству­ю­щей, разум­ной воли, как печа­ти, нало­жен­ные ею на веще­ство при­ро­ды, как про­дук­ты «отчуж­де­ния» форм этой воли вовне, в при­род­ный мате­ри­ал. В этом пере­вер­ну­том виде иде­а­лизм как раз и изоб­ра­зил реаль­ный факт актив­но­сти чело­ве­ка по отно­ше­нию к при­ро­де, кото­ро­го не смог учесть в сво­ей тео­рии домарк­сов­ский мате­ри­а­лизм. «Глав­ный недо­ста­ток все­го пред­ше­ству­ю­ще­го мате­ри­а­лиз­ма — вклю­чая и фей­ер­ба­хов­ский — заклю­ча­ет­ся в том, что пред­мет, дей­стви­тель­ность, чув­ствен­ность берёт­ся толь­ко в фор­ме объ­ек­та, или в фор­ме созер­ца­ния, а не как чело­ве­че­ская чув­ствен­ная дея­тель­ность, прак­ти­ка, не субъ­ек­тив­но. Отсю­да и про­изо­шло, что дея­тель­ная сто­ро­на, в про­ти­во­по­лож­ность мате­ри­а­лиз­му, раз­ви­ва­лась иде­а­лиз­мом, но толь­ко абстракт­но, так как иде­а­лизм, конеч­но, не зна­ет дей­стви­тель­ной, чув­ствен­ной дея­тель­но­сти как тако­вой»[5].

Не зная мате­ри­аль­ной прак­ти­ки как тако­вой, иде­а­лизм знал и учи­ты­вал эту прак­ти­ку лишь как внеш­нее выра­же­ние дея­тель­но­сти духов­ной, как внеш­нее вопло­ще­ние в веще­стве при­ро­ды тех пла­нов, кото­рые вызре­ли яко­бы в тай­ни­ках твор­че­ско­го мыш­ле­ния и вооб­ра­же­ния, а потом были отчуж­де­ны с помо­щью рук чело­ве­ка вовне, в при­род­ный мате­ри­ал. В этом — сек­рет иде­а­лиз­ма, корень всех его поро­ков, его пер­во­род­ный грех.

Иде­аль­ное непо­сред­ствен­но суще­ству­ет толь­ко как фор­ма (спо­соб, образ) дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка, т. е. вполне пред­мет­но­го, мате­ри­аль­но­го суще­ства, направ­лен­ной на внеш­ний мир. Поэто­му, если гово­рить о мате­ри­аль­ной систе­ме, функ­ци­ей и спо­со­бом суще­ство­ва­ния кото­рой высту­па­ет иде­аль­ное, то этой систе­мой явля­ет­ся толь­ко обще­ствен­ный чело­век в един­стве с тем пред­мет­ным миром, посред­ством кото­ро­го он осу­ществ­ля­ет свою спе­ци­фи­че­ски чело­ве­че­скую жиз­не­де­я­тель­ность. Иде­аль­ное ни в коем слу­чае не сво­ди­мо на состо­я­ние той мате­рии, кото­рая нахо­дит­ся под череп­ной крыш­кой инди­ви­да, т. е. моз­га. Мыс­лит, т. е. дей­ству­ет в иде­аль­ном плане, не мозг как тако­вой, а чело­век, обла­да­ю­щий моз­гом, при­том чело­век в един­стве с внеш­ним миром. Иде­аль­ное есть осо­бая функ­ция чело­ве­ка как субъ­ек­та обще­ствен­но-тру­до­вой дея­тель­но­сти, совер­ша­ю­щей­ся в фор­мах, создан­ных пред­ше­ству­ю­щим раз­ви­ти­ем. Обна­жая зем­ную осно­ву иде­а­ли­сти­че­ских иллю­зий отно­си­тель­но иде­аль­но­го Маркс и Энгельс писа­ли: «Та сум­ма про­из­во­ди­тель­ных сил, капи­та­лов и соци­аль­ных форм обще­ния, кото­рую каж­дый инди­вид и каж­дое поко­ле­ние заста­ют как нечто дан­ное, есть реаль­ная осно­ва того, что фило­со­фы пред­став­ля­ли себе в виде “суб­стан­ции” и в виде “сущ­но­сти чело­ве­ка”, что они обо­жеств­ля­ли и с чем боро­лись…»[6].

Ана­ли­зи­руя про­бле­му отно­ше­ния про­из­вод­ства к потреб­ле­нию, т. е. поли­ти­ко-эко­но­ми­че­скую, а отнюдь не пси­хо­ло­ги­че­скую про­бле­му, Маркс сфор­му­ли­ро­вал ее так: «И если ясно, что про­из­вод­ство предо­став­ля­ет потреб­ле­нию пред­мет в его внеш­ней фор­ме, то точ­но так же ясно, что потреб­ле­ние пола­га­ет пред­мет про­из­вод­ства иде­аль­но, как внут­рен­ний образ, как потреб­ность, как побуж­де­ние и как цель»[7]. Но потреб­ле­ние, как пока­зы­ва­ет Маркс, есть лишь внут­рен­ний момент про­из­вод­ства, или само про­из­вод­ство, посколь­ку оно созда­ет не толь­ко внеш­ний пред­мет, но и субъ­ек­та, спо­соб­но­го про­из­во­дить и вос­про­из­во­дить этот пред­мет, а затем потреб­лять его соот­вет­ству­ю­щим обра­зом; ины­ми сло­ва­ми, про­из­вод­ство созда­ет самую фор­му актив­ной дея­тель­но­сти чело­ве­ка, или спо­соб­ность созда­вать пред­мет опре­де­лен­ной фор­мы и исполь­зо­вать его по его назна­че­нию, т. е. по его роли и функ­ции в обще­ствен­ном орга­низ­ме. В виде актив­ной, дея­тель­ной спо­соб­но­сти чело­ве­ка как аген­та обще­ствен­но­го про­из­вод­ства, пред­мет как про­дукт про­из­вод­ства, суще­ству­ет иде­аль­но, т. е. как внут­рен­ний образ, как потреб­ность, как побуж­де­ние и цель чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти. Иде­аль­ное есть поэто­му не что иное, как фор­ма вещи, но вне этой вещи, а имен­но в чело­ве­ке, в виде фор­мы его актив­ной дея­тель­но­сти. Это обще­ствен­но-опре­де­лен­ная фор­ма актив­но­сти чело­ве­че­ско­го суще­ства. В при­ро­де самой по себе, в том чис­ле в при­ро­де чело­ве­ка как био­ло­ги­че­ско­го суще­ства, иде­аль­но­го нет. По отно­ше­нию к есте­ствен­но-при­род­ной орга­ни­за­ции чело­ве­че­ско­го тела эта фор­ма име­ет такой же «внеш­ний» харак­тер, как и по отно­ше­нию к тому мате­ри­а­лу, в кото­ром она реа­ли­зу­ет­ся, опред­ме­чи­ва­ет­ся в виде фор­мы внеш­ней, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мой вещи. Так, фор­ма кув­ши­на, воз­ни­ка­ю­ще­го под рука­ми гон­ча­ра, не заклю­ча­лась зара­нее ни в кус­ке гли­ны, ни в при­рож­ден­ной ана­то­мо-физио­ло­ги­че­ской орга­ни­за­ции тела инди­ви­ду­у­ма, дей­ству­ю­ще­го в каче­стве гон­ча­ра. Лишь посколь­ку чело­век тре­ни­ру­ет орга­ны сво­е­го тела на пред­ме­тах, созда­ва­е­мых чело­ве­ком для чело­ве­ка, он толь­ко и ста­но­вит­ся носи­те­лем «актив­ных форм» обще­ствен­но-чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, эти пред­ме­ты созда­ю­щей. Ясно, что иде­аль­ное т. е. актив­ная обще­ствен­но-чело­ве­че­ская фор­ма дея­тель­но­сти, непо­сред­ствен­но вопло­ще­но, или, как теперь любят гово­рить, «зако­ди­ро­ва­но» в виде нерв­но-моз­го­вых струк­тур коры моз­га, т. е. вполне мате­ри­аль­но. Но это мате­ри­аль­ное бытие иде­аль­но­го не есть само иде­аль­ное а толь­ко фор­ма его выра­же­ния в орга­ни­че­ском теле инди­ви­да. И само по себе — это обще­ствен­но-опре­де­лен­ная фор­ма жиз­не­де­я­тель­но­сти чело­ве­ка, соот­вет­ству­ю­щая фор­ме ее пред­ме­та и про­дук­та. Ясно, что пытать­ся объ­яс­нять иде­аль­ное из ана­то­мо-физио­ло­ги­че­ских свойств тела моз­га — это такая же неле­пая затея, как и попыт­ка объ­яс­нять денеж­ную фор­му про­дук­та тру­да из физи­ко-хими­че­ских осо­бен­но­стей золо­та. Мате­ри­а­лизм в дан­ном слу­чае заклю­ча­ет­ся вовсе не в том, что­бы отож­де­ствить иде­аль­ное с теми мате­ри­аль­ны­ми про­цес­са­ми, кото­рые про­ис­хо­дят в голо­ве. Мате­ри­а­лизм здесь выра­жа­ет­ся имен­но в том, что­бы понять, что иде­аль­ное как обще­ствен­но-опре­де­лен­ная фор­ма дея­тель­но­сти чело­ве­ка, созда­ю­щей пред­мет опре­де­лен­ной фор­мы, рож­да­ет­ся и суще­ству­ет не «в голо­ве», а с помо­щью голо­вы в реаль­ной пред­мет­ной дея­тель­но­сти чело­ве­ка как дей­стви­тель­но­го аген­та обще­ствен­но­го про­из­вод­ства. Поэто­му и науч­ные опре­де­ле­ния иде­аль­но­го полу­ча­ют­ся на пути мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го ана­ли­за «ана­то­мии и физио­ло­гии» обще­ствен­но­го про­из­вод­ства мате­ри­аль­ной и духов­ной жиз­ни обще­ства, и ни в коем слу­чае не ана­то­мии и физио­ло­гии моз­га как орга­на тела инди­ви­да. Имен­но мир про­дук­тов чело­ве­че­ско­го тру­да в посто­ян­но воз­об­нов­ля­ю­щем­ся акте его вос­про­из­вод­ства есть, как гово­рил Маркс, «чув­ствен­но пред­став­шая перед нами чело­ве­че­ская пси­хо­ло­гия»; та пси­хо­ло­ги­че­ская тео­рия, для кото­рой эта «рас­кры­тая кни­га» чело­ве­че­ской пси­хо­ло­гии неиз­вест­на, не может быть насто­я­щей нау­кой. Когда Маркс опре­де­ля­ет иде­аль­ное как «мате­ри­аль­ное, пере­са­жен­ное в чело­ве­че­скую голо­ву и пре­об­ра­зо­ван­ное в ней», он отнюдь не пони­ма­ет эту «голо­ву» нату­ра­ли­сти­че­ски, есте­ствен­но­на­уч­но. Здесь име­ет­ся в виду обще­ствен­но-раз­ви­тая голо­ва чело­ве­ка, все фор­мы дея­тель­но­сти кото­рой суть про­дук­ты и фор­мы обще­ствен­но-чело­ве­че­ско­го раз­ви­тия, непо­сред­ствен­но обще­ствен­ные и общезна­чи­мые фор­мы, начи­ная с форм язы­ка, его сло­вар­но­го запа­са и син­так­си­че­ско­го строя и кон­чая логи­че­ски­ми кате­го­ри­я­ми. Толь­ко, будучи выра­же­но в этих фор­мах, внеш­нее мате­ри­аль­ное пре­вра­ща­ет­ся в обще­ствен­ный факт, в досто­я­ние обще­ствен­но­го чело­ве­ка, т. е. в иде­аль­ное. Непо­сред­ствен­но «пре­об­ра­зо­ва­ние» мате­ри­аль­но­го в иде­аль­ное состо­ит в том, что внеш­ний факт выра­жа­ет­ся в язы­ке — этой «непо­сред­ствен­ной дей­стви­тель­но­сти мыс­ли», т. е. иде­аль­но­го. Но язык сам по себе есть столь же мало иде­аль­ное как и нерв­но-физио­ло­ги­че­ская струк­ту­ра моз­га. Это опять-таки не иде­аль­ное, а лишь фор­ма его выра­же­ния, его веще­ствен­но-пред­мет­ное бытие. Поэто­му нео­по­зи­ти­визм (Вит­ген­штейн, Кар­нап и им подоб­ные), отож­деств­ля­ю­щий мыш­ле­ние (т. е. иде­аль­ное) с язы­ком, с систе­мой «тер­ми­нов» и «выска­зы­ва­ний», совер­ша­ет ту же самую нату­ра­ли­сти­че­скую ошиб­ку, что и уче­ния, отож­деств­ля­ю­щие иде­аль­ное со струк­ту­ра­ми и функ­ци­я­ми моз­го­вой тка­ни. Здесь так­же за иде­аль­ное при­ни­ма­ет­ся лишь фор­ма его веще­ствен­но­го выра­же­ния. Мате­ри­аль­ное дей­стви­тель­но «пере­са­жи­ва­ет­ся» в чело­ве­че­скую голо­ву, а не про­сто в мозг, как орган тела инди­ви­да, во-пер­вых, лишь в том слу­чае, если оно выра­же­но в непо­сред­ствен­но-общезна­чи­мых фор­мах язы­ка (язык здесь — в широ­ком смыс­ле сло­ва, вклю­чая язык чер­те­жей, схем, моде­лей и пр.), и, во-вто­рых, если оно пре­об­ра­зо­ва­но в актив­ную фор­му дея­тель­но­сти чело­ве­ка с реаль­ным пред­ме­том (а не про­сто в «тер­мин» или «выска­зы­ва­ние», как веще­ствен­ное тело язы­ка). Ина­че гово­ря, пред­мет ока­зы­ва­ет­ся иде­а­ли­зо­ван­ным лишь там, где созда­на спо­соб­ность актив­но вос­со­здать этот пред­мет, опи­ра­ясь на язык слов и чер­те­жей, где созда­на спо­соб­ность пре­вра­щать «сло­во в дело», а через дело в вещь.

Это пре­крас­но пони­мал Спи­но­за. Уста­но­вив, что мыш­ле­ние есть дея­тель­ность мыс­ля­ще­го тела, име­ю­ще­го дело с реаль­ны­ми тела­ми в реаль­ном про­стран­стве, а вовсе не со «зна­ка­ми», не с «кон­цеп­та­ми», он свя­зы­вал «адек­ват­ные идеи», выра­жа­е­мые сло­ва­ми язы­ка, как раз с уме­ни­ем, со спо­соб­но­стью вос­про­из­во­дить в реаль­ном про­стран­стве задан­ную эти­ми сло­ва­ми фор­му — гео­мет­ри­че­ский кон­тур — объ­ек­та этой идеи. Имен­но на этом пони­ма­нии он осно­вы­вал свое раз­ли­чие меж­ду дефи­ни­ци­ей, выра­жа­ю­щей суще­ство дела, т. е. иде­аль­ный образ объ­ек­та, и номи­наль­но-фор­маль­ной дефи­ни­ци­ей, выра­жа­ю­щей более или менее слу­чай­но выхва­чен­ное свой­ство это­го объ­ек­та, его внеш­ний при­знак. Он разъ­яс­нял это раз­ли­чие на при­ме­ре кру­га, окруж­но­сти. Круг мож­но опре­де­лить как «…фигу­ру, у кото­рой линии, про­ве­ден­ные от цен­тра к окруж­но­сти, рав­ны…»[8]. Одна­ко такая дефи­ни­ция «…совсем не выра­жа­ет сущ­но­сти кру­га, а толь­ко неко­то­рое его свой­ство»[9], к тому же свой­ство про­из­вод­ное, вто­рич­ное. Дру­гое дело, когда дефи­ни­ция будет заклю­чать в себе «бли­жай­шую при­чи­ну вещи». Тогда круг дол­жен быть опре­де­лен сле­ду­ю­щим обра­зом: «…фигу­ра, опи­сы­ва­е­мая какой-либо лини­ей, один конец кото­рой закреп­лен, а дру­гой подви­жен»[10]. Послед­няя дефи­ни­ция зада­ет спо­соб постро­е­ния вещи в реаль­ном про­стран­стве. Здесь номи­наль­ное опре­де­ле­ние воз­ни­ка­ет вме­сте с реаль­ным дей­стви­ем мыс­ля­ще­го тела по реаль­но­му про­стран­ствен­но­му кон­ту­ру объ­ек­та идеи. В этом слу­чае чело­век и вла­де­ет адек­ват­ной иде­ей, т. е. иде­аль­ным обра­зом вещи, а не толь­ко зна­ка­ми, при­зна­ка­ми, выра­жен­ны­ми в сло­вах. Это — глу­бо­кое, при­том мате­ри­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние при­ро­ды иде­аль­но­го. Иде­аль­ное суще­ству­ет там, где нали­цо спо­соб­ность вос­со­здать объ­ект в про­стран­стве, опи­ра­ясь на сло­во, на язык, — в соче­та­нии с потреб­но­стью в этом объ­ек­те, плюс мате­ри­аль­ное обес­пе­че­ние это­го акта.

Опре­де­ле­ние иде­аль­но­го, таким обра­зом, сугу­бо диа­лек­тич­но. Это то, чего нет и вме­сте с тем — есть. Это то, что не суще­ству­ет в виде внеш­ней, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мой вещи, и вме­сте с тем суще­ству­ет как дея­тель­ная спо­соб­ность чело­ве­ка. Это бытие, кото­рое, одна­ко, рав­но небы­тию, или налич­ное бытие внеш­ней вещи в фазе ее ста­нов­ле­ния в дея­тель­но­сти субъ­ек­та, в виде его внут­рен­не­го обра­за, потреб­но­сти, побуж­де­ния и цели. Имен­но в этом смыс­ле иде­аль­ное бытие вещи и отли­ча­ет­ся от ее реаль­но­го бытия. Но столь же прин­ци­пи­аль­но оно отли­ча­ет­ся от тех телес­но-веще­ствен­ных струк­тур моз­га и язы­ка, посред­ством кото­рых эта вещь суще­ству­ет внут­ри субъ­ек­та. От струк­тур моз­га и язы­ка иде­аль­ный образ пред­ме­та прин­ци­пи­аль­но отли­ча­ет­ся тем, что это — фор­ма внеш­не­го пред­ме­та, а не фор­ма моз­га или язы­ка. От внеш­не­го же пред­ме­та иде­аль­ный образ отли­ча­ет­ся тем, что он опред­ме­чен непо­сред­ствен­но не во внеш­нем веще­стве при­ро­ды, а в орга­ни­че­ском теле чело­ве­ка и в теле язы­ка, как субъ­ек­тив­ный образ. Непо­сред­ствен­но иде­аль­ное есть, таким обра­зом, субъ­ек­тив­ное бытие пред­ме­та, или «ино­бы­тие» пред­ме­та, — бытие одно­го пред­ме­та в дру­гом и через дру­гое, как выра­жал эту ситу­а­цию Гегель. (Попут­но заме­тим, что в пере­во­дах сочи­не­ний Геге­ля тер­мин «иде­аль­ное» — ideelle — пере­да­ет­ся как «иде­а­ли­зо­ван­ное», что­бы отде­лить это зна­че­ние от ideale, как отно­ся­ще­го­ся к про­бле­ме иде­а­ла, кото­рое у Геге­ля высту­па­ет как про­бле­ма эсте­ти­ки. При чте­нии пере­во­дов это нуж­но иметь в виду). Иде­аль­ное как фор­ма дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка суще­ству­ет там, где про­ис­хо­дит, по выра­же­нию Геге­ля, про­цесс «сня­тия внеш­но­сти», т. е. про­цесс пре­вра­ще­ния тела при­ро­ды в пред­мет дея­тель­но­сти чело­ве­ка, в пред­мет тру­да, а затем — в про­дукт этой дея­тель­но­сти; это мож­но выра­зить и так: фор­ма внеш­ней вещи, вовле­чен­ной в про­цесс тру­да, «сни­ма­ет­ся» в субъ­ек­тив­ной фор­ме пред­мет­ной дея­тель­но­сти; послед­няя же пред­мет­но фик­си­ру­ет­ся в субъ­ек­те в виде меха­низ­мов выс­шей нерв­ной дея­тель­но­сти. А затем обрат­ная оче­редь тех же мета­мор­фоз — сло­вес­но выра­жен­ное пред­став­ле­ние пре­вра­ща­ет­ся в дело, а через дело — в фор­му внеш­ней, чув­ствен­но созер­ца­е­мой вещи, в вещь. Эти два встреч­ных ряда мета­мор­фоз реаль­но замкну­ты на цикл: вещь — дело — сло­во — дело — вещь. В этом посто­ян­но воз­об­нов­ля­ю­щем­ся цик­ли­че­ском дви­же­нии толь­ко и суще­ству­ет иде­аль­ное, иде­аль­ный образ вещи.

С точ­ки зре­ния Марк­са, вещь, вне и неза­ви­си­мо от созна­ния и воли чело­ве­ка суще­ству­ю­щая и чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мая им, состав­ля­ет нача­ло и конец это­го цик­ли­че­ско­го, посто­ян­но воз­вра­ща­ю­ще­го­ся «к себе» дви­же­ния. Но имен­но пото­му, что это дви­же­ние носит цик­ли­че­ский харак­тер, нача­ло его, а пото­му и конец, мож­но усмот­реть не в вещи и дея­тель­но­сти с нею, а в сло­ве и в дея­тель­но­сти со сло­вом. Тогда схе­ма полу­чит­ся как раз обрат­ной по срав­не­нию с марк­сов­ской: сло­во — дело — вещь, а затем обрат­но. Эта схе­ма и состав­ля­ет тай­ну всей геге­лев­ской кон­струк­ции, изло­жен­ной в «Фено­ме­но­ло­гии духа», а шире — вооб­ще все­го объ­ек­тив­но­го иде­а­лиз­ма, в том чис­ле тео­ло­гии. Биб­лия так­же начи­на­ет­ся с тези­са «в нача­ле было сло­во». В дан­ном аспек­те Гегель отли­ча­ет­ся от авто­ров Биб­лии лишь тем, что у него в нача­ле было не про­сто сло­во, а дея­тель­ность со сло­вом. По Геге­лю, имен­но в сло­ве и через сло­во дух, иде­аль­ное впер­вые ста­но­вит­ся «для себя пред­ме­том», обре­та­ет фор­му, в кото­рой он (дух) может про­ти­во­по­ста­вить само­го себя само­му себе и дей­ство­вать «внут­ри себя», актив­но изме­няя свой соб­ствен­ный «отчуж­ден­ный образ». Вто­рой же, про­из­вод­ной мета­мор­фо­зой у Геге­ля ока­зы­ва­ет­ся изме­не­ние внеш­ней вещи соглас­но пла­ну и образ­цу, изго­тов­лен­но­му дея­тель­но­стью со сло­ва­ми, в плане язы­ка, в плане пред­став­ле­ния. Фор­ма внеш­ней вещи, создан­ной реаль­ным тру­дом чело­ве­ка, в этом слу­чае так­же начи­на­ет казать­ся лишь «отчуж­ден­ным обра­зом духа» «внеш­ним быти­ем», «ино­бы­ти­ем иде­аль­но­го». Поэто­му заклю­чи­тель­ный акт «сня­тия внеш­но­сти» и состо­ит в том, что­бы узнать и при­знать в окру­жа­ю­щем мире «зер­ка­ло духа», внеш­нюю копию внут­рен­не­го, иде­аль­но­го мира. Имен­но поэто­му сло­вес­но зафик­си­ро­ван­ные уни­вер­саль­ные кате­го­рии логи­ки (уни­вер­саль­ные фор­мы раз­ви­тия духа чело­ве­че­ства, т. е. сово­куп­ной духов­ной куль­ту­ры) и ока­зы­ва­ют­ся целе­вой при­чи­ной исто­рии, а тем самым и «абсо­лют­ным нача­лом» всех цик­лов чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти. В этом-то и состо­ит та самая мисти­фи­ка­ция, кото­рой под­вер­га­ет­ся у Геге­ля под­лин­ное суще­ство чело­ве­че­ской актив­ной дея­тель­но­сти. Под­лин­ное отно­ше­ние меж­ду непо­сред­ствен­но-пред­мет­ной дея­тель­но­стью с веща­ми и дея­тель­но­стью со сло­ва­ми постав­ле­но «с ног на голо­ву». Сло­во ока­зы­ва­ет­ся пер­вым (и логи­че­ски и исто­ри­че­ски) «телом» иде­аль­но­го обра­за, а фор­ма внеш­не­го про­дук­та тру­да — вто­рым и про­из­вод­ным телес­ным вопло­ще­ни­ем это­го иде­аль­но­го обра­за. Тре­тья фаза состо­ит в том, что­бы опять «снять» эту внеш­ность, узнать в фор­ме внеш­ней вещи «отчуж­ден­ную» в ней фор­му дея­тель­но­сти, образ иде­аль­но­го и вновь выра­зить это иде­аль­ное в сло­ве — в сочи­не­нии по логи­ке.

Иде­а­лизм, т. е. изоб­ра­же­ние при­ро­ды как неко­е­го иде­аль­но­го в самом себе бытия, дости­га­ет­ся путем более или менее созна­тель­ной под­ста­нов­ки: на место опре­де­лен­ных при­род­ных явле­ний под­став­ля­ет­ся их иде­аль­ное отоб­ра­же­ние в нау­ке, т. е. пред­ва­ри­тель­но иде­а­ли­зо­ван­ная при­ро­да. Это ясно обна­ру­жи­ва­ет­ся в сле­ду­ю­щих рас­суж­де­ни­ях Геге­ля отно­си­тель­но стал­ки­ва­ю­щих­ся тел, мате­ри­аль­ных масс: «…так как мас­сы вза­им­но тол­ка­ют и давят друг на дру­га и меж­ду ними нет пусто­го про­стран­ства, то лишь в этом сопри­кос­но­ве­нии начи­на­ет­ся вооб­ще иде­аль­ность мате­рии, и инте­рес­но видеть, как высту­па­ет нару­жу этот внут­рен­ний харак­тер мате­рии, ведь вооб­ще все­гда инте­рес­но видеть осу­ществ­ле­ние поня­тия»[11]. Это «осу­ществ­ле­ние поня­тия» состо­ит, по Геге­лю, в том, что в акте сопри­кос­но­ве­ния (при толч­ке) «…суще­ству­ют две мате­ри­аль­ные точ­ки или ато­мы в одной точ­ке или в тож­де­стве…»[12], а это озна­ча­ет, что «…их для-себя-бытие не есть для-себя-бытие»[13]. Но «быть дру­гим», оста­ва­ясь в то же вре­мя «самим собой», — это зна­чит обла­дать, кро­ме реаль­но­го, еще и иде­аль­ным быти­ем. В этом сек­рет геге­лев­ской «иде­а­ли­за­ции» при­ро­ды (мате­рии); на самом деле Гегель с само­го нача­ла ведет речь не о при­ро­де самой по себе, а о при­ро­де, как она выгля­дит в нью­то­нов­ской меха­ни­ке, т. е. о при­ро­де, уже зара­нее иде­а­ли­зи­ро­ван­ной и выра­жен­ной через спе­ци­фи­че­ские поня­тия нью­то­нов­ской физи­ки. В этом же таит­ся и сек­рет живу­че­сти тако­го иде­а­ли­сти­че­ско­го обо­ро­та мыс­ли: ведь гово­ря о при­ро­де, мы все­гда вынуж­де­ны поль­зо­вать­ся обра­за­ми и поня­ти­я­ми совре­мен­ной нам нау­ки. Но иде­а­лизм, выда­вая эти обра­зы за нечто непо­сред­ствен­но тож­де­ствен­ное при­ро­де самой по себе, тем самым фети­ши­зи­ру­ет достиг­ну­тую сту­пень зна­ний о при­ро­де, пре­вра­щая ее в абсо­лют, уве­ко­ве­чи­вая ее.

Поста­вив эту схе­му «с голо­вы на ноги», Маркс толь­ко и смог усво­ить все фор­маль­ные дости­же­ния Геге­ля в пони­ма­нии иде­аль­но­го. Непо­сред­ствен­но иде­аль­ное осу­ществ­ля­ет­ся в сим­во­ле и через сим­вол, т. е. через внеш­нее, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мое, види­мое или слы­ши­мое тело сло­ва. Но дан­ное тело, оста­ва­ясь самим собой, в то же вре­мя ока­зы­ва­ет­ся быти­ем дру­го­го тела и это — иде­аль­ное его бытие, как зна­че­ние есть нечто совер­шен­но отлич­ное от его непо­сред­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мой уша­ми или гла­за­ми телес­ной фор­мы. Сло­во как знак, как назва­ние не име­ет ниче­го обще­го с тем, зна­ком чего оно явля­ет­ся. Это общее обна­ру­жи­ва­ет­ся толь­ко в акте пре­вра­ще­ния сло­ва в дело, а через дело — в вещь, и затем — через обрат­ный про­цесс, через прак­ти­ку и усво­е­ние ее резуль­та­тов.

Чело­век суще­ству­ет как чело­век, как субъ­ект дея­тель­но­сти, направ­лен­ной на окру­жа­ю­щий мир и на само­го себя, с тех пор и до тех пор, пока он актив­но про­из­во­дит и вос­про­из­во­дит свою реаль­ную жизнь в фор­мах, создан­ных им самим, его соб­ствен­ным тру­дом. И этот труд, это реаль­ное пре­об­ра­зо­ва­ние окру­жа­ю­ще­го мира и само­го себя, совер­ша­ю­ще­е­ся в обще­ствен­но-раз­ви­тых и обще­ствен­но-уза­ко­нен­ных фор­мах, как раз и есть тот про­цесс, — совер­шен­но неза­ви­си­мо от мыш­ле­ния начи­на­ю­щий­ся и про­дол­жа­ю­щий­ся, — внут­ри кото­ро­го в каче­стве его мета­мор­фо­зы рож­да­ет­ся и функ­ци­о­ни­ру­ет иде­аль­ное, совер­ша­ет­ся иде­а­ли­за­ция дей­стви­тель­но­сти, при­ро­ды и обще­ствен­ных отно­ше­ний, рож­да­ет­ся язык сим­во­лов, как внеш­нее тело иде­аль­но­го обра­за внеш­не­го мира. Здесь вся тай­на иде­аль­но­го и здесь же ее раз­гад­ка. Что­бы сде­лать понят­нее как суть этой тай­ны, так и спо­соб, кото­рым ее раз­ре­шил Маркс, про­ана­ли­зи­ру­ем типич­ней­ший слу­чай иде­а­ли­за­ции дей­стви­тель­но­сти, или акт рож­де­ния иде­аль­но­го — поли­ти­ко-эко­но­ми­че­ский фено­мен цены. «Цена, или денеж­ная фор­ма това­ров, как и вся­кая фор­ма их сто­и­мо­сти, есть нечто, отлич­ное от их чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мой реаль­ной телес­ной фор­мы, сле­до­ва­тель­но — фор­ма лишь иде­аль­ная, суще­ству­ю­щая лишь в пред­став­ле­нии»[14]. Преж­де все­го обра­тим вни­ма­ние, что цена, как кате­го­рия полит­эко­но­мии, есть объ­ек­тив­ная кате­го­рия, а не пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ский фено­мен. И одна­ко цена — «фор­ма лишь иде­аль­ная». Имен­но в этом заклю­ча­ет­ся мате­ри­а­лизм марк­сов­ско­го пони­ма­ния цены. Иде­а­лизм же, напро­тив, состо­ит в утвер­жде­нии, что цена, посколь­ку она фор­ма «лишь иде­аль­ная», суще­ству­ет толь­ко как субъ­ек­тив­но-пси­хи­че­ский фено­мен. Послед­нее тол­ко­ва­ние цены дал не кто иной, как Берк­ли, высту­пав­ший не толь­ко как фило­соф, но и как эко­но­мист. Под­вер­гая кри­ти­ке иде­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние денег, Маркс пока­зал, что цена есть сто­и­мость про­дук­та тру­да чело­ве­ка, выра­жен­ная в день­гах, напри­мер в извест­ном коли­че­стве золо­та. Но золо­то само по себе, от при­ро­ды, не есть день­ги. День­га­ми оно ока­зы­ва­ет­ся лишь посколь­ку оно испол­ня­ет свое­об­раз­ную обще­ствен­ную функ­цию — меры сто­и­мо­сти всех това­ров. Так что фор­ма денег — это не фор­ма золо­та как тако­во­го, а фор­ма дру­го­го пред­ме­та, нало­жен­ная, как печать, извне на золо­то, И этот дру­гой пред­мет, фор­мой кото­ро­го на самом деле ока­зы­ва­ет­ся тут золо­то, есть систе­ма обще­ствен­ных отно­ше­ний меж­ду людь­ми в про­цес­се про­из­вод­ства и обме­на про­дук­тов. Отсю­да и иде­аль­ность фор­мы цены. Золо­то в про­цес­се обра­ще­ния, оста­ва­ясь самим собой, тем не менее непо­сред­ствен­но ока­зы­ва­ет­ся фор­мой суще­ство­ва­ния и дви­же­ния неко­то­ро­го «дру­го­го», пред­став­ля­ет и заме­ща­ет в про­цес­се товар­но-денеж­но­го кру­го­обо­ро­та это «дру­гое», ока­зы­ва­ясь его мета­мор­фо­зой. «…В цене товар, с одной сто­ро­ны, всту­па­ет в отно­ше­ние к день­гам как к чему-то вне его суще­му и, во-вто­рых, он сам иде­аль­но поло­жен как день­ги, так как день­ги име­ют отлич­ную от него реаль­ность… Наря­ду с реаль­ны­ми день­га­ми, товар суще­ству­ет теперь как иде­аль­но поло­жен­ные день­ги»[15]. «После того, как день­ги реаль­но пола­га­ют­ся как товар, товар иде­аль­но пола­га­ет­ся как день­ги»[16]. Это иде­аль­ное пола­га­ние, или пола­га­ние реаль­но­го про­дук­та как иде­аль­но­го обра­за дру­го­го про­дук­та, совер­ша­ет­ся в про­цес­се обра­ще­ния товар­ных масс. Это пола­га­ние воз­ни­ка­ет как сред­ство раз­ре­ше­ния про­ти­во­ре­чий, вызрев­ших в ходе это­го про­цес­са, внут­ри его (а не внут­ри голо­вы, хотя и не без помо­щи голо­вы), как сред­ство удо­вле­тво­ре­ния потреб­но­сти, назрев­шей в товар­ном кру­го­обо­ро­те. Потреб­ность здесь не име­ет био­ло­ги­че­ско­го смыс­ла. Это — потреб­ность обще­ствен­но­го орга­низ­ма. Эта потреб­ность, высту­па­ю­щая в виде нераз­ре­шен­но­го про­ти­во­ре­чия товар­ной фор­мы, удо­вле­тво­ря­ет­ся, раз­ре­ша­ет­ся тем, что один товар «истор­га­ет­ся» из рав­но­прав­ной семьи това­ров и пре­вра­ща­ет­ся в непо­сред­ствен­но-обще­ствен­ный, уза­ко­нен­ный сна­ча­ла обы­ча­ем, а затем и зако­но­да­тель­но эта­лон обще­ствен­но необ­хо­ди­мых затрат обще­ствен­но­го тру­да. Зада­ча, как гово­рит Маркс, воз­ни­ка­ет тут вме­сте со сред­ства­ми ее реше­ния. В реаль­ном обмене уже до появ­ле­ния денег (до пре­вра­ще­ния золо­та в день­ги) скла­ды­ва­ет­ся такая ситу­а­ция: «обо­рот това­ров, в кото­ром това­ро­вла­дель­цы обме­ни­ва­ют свои соб­ствен­ные изде­лия на раз­лич­ные дру­гие изде­лия и при­рав­ни­ва­ют их друг к дру­гу, нико­гда не совер­ша­ет­ся без того, что­бы при этом раз­лич­ные това­ры раз­лич­ных това­ро­вла­дель­цев в пре­де­лах их обо­ро­тов не обме­ни­ва­лись на один и тот же тре­тий товар и не при­рав­ни­ва­лись ему как сто­и­мо­сти. Такой тре­тий товар, ста­но­вясь экви­ва­лен­том для дру­гих раз­лич­ных това­ров, непо­сред­ствен­но при­об­ре­та­ет все­об­щую, или обще­ствен­ную, фор­му экви­ва­лен­та…»[17]. На этой поч­ве и воз­ни­ка­ет воз­мож­ность и необ­хо­ди­мость выра­жать вза­им­но-мено­вое отно­ше­ние двух това­ров через мено­вую сто­и­мость тре­тье­го, при­чем этот тре­тий товар непо­сред­ствен­но в реаль­ный обмен уже не всту­па­ет, а слу­жит толь­ко общей мерой сто­и­мо­сти реаль­но обме­ни­ва­е­мых това­ров. И посколь­ку этот тре­тий товар, хотя он телес­но в обмен не всту­па­ет, все же в акте обме­на участ­ву­ет, постоль­ку это и зна­чит, что он при­сут­ству­ет здесь толь­ко иде­аль­но, т. е. в пред­став­ле­нии, в уме това­ро­вла­дель­цев, в речи, на бума­ге и т. д. Но тем самым он пре­вра­ща­ет­ся здесь в сим­вол, и имен­но в сим­вол обще­ствен­ных отно­ше­ний меж­ду людь­ми. С этим обсто­я­тель­ством и свя­за­ны все неле­пые тео­рии денег и сто­и­мо­сти, сво­дя­щие сто­и­мость и ее фор­мы к чистой сим­во­ли­ке, к «назва­нию отно­ше­ний», к кон­вен­ци­о­наль­но или зако­но­да­тель­но учре­жда­е­мо­му «зна­ку». Эти тео­рии по логи­ке сво­е­го рож­де­ния и постро­е­ния орга­ни­че­ски род­ствен­ны (и схо­жи с ними, как близ­не­цы) тем фило­соф­ско-логи­че­ским уче­ни­ям, кото­рые, не умея понять акта рож­де­ния иде­аль­но­го из про­цес­са пред­мет­но-прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка, в ито­ге объ­яв­ля­ют фор­мы выра­же­ния это­го иде­аль­но­го в речи, в тер­ми­нах и выска­зы­ва­ни­ях кон­вен­ци­о­наль­ны­ми фено­ме­на­ми, за кото­ры­ми, одна­ко, сто­ит нечто мисти­че­ски неуло­ви­мое — то ли «пере­жи­ва­ние» нео­по­зи­ти­ви­стов, то ли «экзи­стен­ция» экзи­стен­ци­а­ли­стов, то ли инту­и­тив­но ухва­ты­ва­е­мая бес­те­лес­но-мисти­че­ская «эйде­ти­че­ская сущ­ность» Гус­сер­ля и ему подоб­ных. Логи­ку воз­ник­но­ве­ния подоб­ных тео­рий иде­аль­но­го и его све­де­ния к сим­во­лу, к зна­ку бес­пред­мет­ных отно­ше­ний (или свя­зей как тако­вых, свя­зей без веществ, суб­стра­та) Маркс пре­па­ри­ро­вал в «Капи­та­ле», пока­зав ее край­нюю бес­со­дер­жа­тель­ность и пусто­ту. «То обсто­я­тель­ство, что това­ры в сво­их ценах пре­вра­ща­ют­ся в золо­то толь­ко иде­аль­но, а золо­то поэто­му толь­ко иде­аль­но пре­вра­ща­ет­ся в день­ги, послу­жи­ло при­чи­ной появ­ле­ния тео­рии иде­аль­ной денеж­ной еди­ни­цы изме­ре­ния. Так как при опре­де­ле­нии цены золо­то и сереб­ро функ­ци­о­ни­ру­ют толь­ко как мыс­лен­но пред­став­ля­е­мое золо­то и сереб­ро, толь­ко как счет­ные день­ги, то ста­ли утвер­ждать, что назва­ния фунт стер­лин­гов, шил­линг, пенс, талер, франк и т. д. обо­зна­ча­ют не весо­вые части золо­та или сереб­ра, или каким-либо иным обра­зом ове­ществ­лен­ный труд, а обо­зна­ча­ют, наобо­рот, иде­аль­ные ато­мы сто­и­мо­сти»[18]. А далее уже лег­ко было перей­ти к пред­став­ле­нию, соглас­но кото­ро­му цены това­ров суть про­сто «назва­ния отно­ше­ний» или «про­пор­ций», чистые зна­ки. Таким обра­зом, объ­ек­тив­ные эко­но­ми­че­ские явле­ния пре­вра­ща­ют­ся в про­стые сим­во­лы, за кото­ры­ми скры­ва­ет­ся воля как их суб­стан­ция, пред­став­ле­ние, как «внут­рен­нее пере­жи­ва­ние» инди­ви­ду­аль­но­го «Я», тол­ку­е­мо­го в духе Юма и Берк­ли. Точ­но по той же схе­ме совре­мен­ные иде­а­ли­сты в логи­ке пре­вра­ща­ют тер­ми­ны и выска­зы­ва­ния (сло­вес­ную обо­лоч­ку иде­аль­но­го обра­за пред­ме­та) в «про­стые назва­ния отно­ше­ний», в кото­рые ста­вит «пере­жи­ва­ния» еди­нич­но­го чело­ве­ка сим­во­ли­зи­ру­ю­щая дея­тель­ность язы­ка. Логи­че­ские отно­ше­ния пре­вра­ща­ют­ся про­сто в «назва­ния свя­зей» (чего с чем — неиз­вест­но). Надо спе­ци­аль­но под­черк­нуть, что иде­аль­ное пре­вра­ще­ние това­ра в золо­то, а тем самым золо­та — в сим­вол обще­ствен­ных отно­ше­ний, про­ис­хо­дит и по вре­ме­ни и по суще­ству рань­ше, чем реаль­ное пре­вра­ще­ние това­ра в день­ги, т. е. в звон­кую моне­ту. Мерой сто­и­мо­сти всех вещей как това­ров золо­то ста­но­вит­ся рань­ше, чем сред­ством обра­ще­ния, функ­ци­о­ни­ру­ет в каче­стве денег сна­ча­ла «чисто иде­аль­но»[19]. «День­ги при­во­дят в обра­ще­ние лишь това­ры, кото­рые иде­аль­но не толь­ко в голо­ве инди­ви­да, но и в пред­став­ле­нии обще­ства (непо­сред­ствен­но — участ­ни­ков про­цес­са покуп­ки и про­да­жи) уже пре­вра­ще­ны в день­ги»[20]. Это прин­ци­пи­аль­но важ­ный пункт марк­сист­ско­го пони­ма­ния не толь­ко фено­ме­на цены, но и про­бле­мы иде­аль­но­го, про­бле­мы иде­а­ли­за­ции дей­стви­тель­но­сти вооб­ще. Этот акт обме­на все­гда пред­по­ла­га­ет уже сло­жив­шу­ю­ся систе­му отно­ше­ний меж­ду людь­ми, опо­сре­до­ван­ных веща­ми, и выра­жа­ет­ся все­гда в том, что одна из чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых вещей, тел (это может быть тело отдель­но­го чело­ве­ка) «истор­га­ет­ся» из этой систе­мы и, не пере­ста­вая функ­ци­о­ни­ро­вать в ней в каче­стве отдель­но­го чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мо­го тела, пре­вра­ща­ет­ся в пред­ста­ви­те­ля любо­го дру­го­го тела этой систе­мы, в чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мое тело иде­аль­но­го обра­за. Эта вещь, оста­ва­ясь самой собою, в то же вре­мя ока­зы­ва­ет­ся внеш­ним вопло­ще­ни­ем дру­гой вещи, но не ее непо­сред­ствен­но-телес­но­го, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мо­го обли­ка, а ее сути, т. е. зако­на ее суще­ство­ва­ния внут­ри той систе­мы, кото­рая вооб­ще созда­ет эту ори­ги­наль­ную ситу­а­цию. Дан­ная вещь тем самым пре­вра­ща­ет­ся в сим­вол, зна­че­ние кото­ро­го все вре­мя оста­ет­ся вне его непо­сред­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мо­го обли­ка, в дру­гих чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых вещах и обна­ру­жи­ва­ет­ся лишь через всю систе­му отно­ше­ний дру­гих вещей к дан­ной вещи, или, наобо­рот, дан­ной вещи — ко всем дру­гим. Будучи реаль­но изъ­ято из этой систе­мы, дан­ная чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мая вещь утра­чи­ва­ет и свою роль, зна­че­ние сим­во­ла, пре­вра­ща­ет­ся вновь в обык­но­вен­ную чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мую вещь наря­ду с дру­ги­ми таки­ми же веща­ми. Это и пока­зы­ва­ет, что ее суще­ство­ва­ние и функ­ци­о­ни­ро­ва­ние в каче­стве сим­во­ла при­над­ле­жа­ли не ей как тако­вой, а лишь той систе­ме, внут­ри кото­рой она тако­вым ока­зы­ва­лась. Соб­ствен­но ей от при­ро­ды при­над­ле­жа­щие свой­ства, телес­ный, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мый облик, к ее бытию в каче­стве сим­во­ла не име­ет поэто­му ника­ко­го отно­ше­ния. Телес­ная, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мая обо­лоч­ка, «тело» сим­во­ла (тело той вещи, кото­рая пре­вра­ще­на в сим­вол) для ее бытия в каче­стве сим­во­ла явля­ет­ся чем-то совер­шен­но несу­ще­ствен­ным, мимо­лет­ным, вре­мен­ным, «функ­ци­о­наль­ное суще­ство­ва­ние» такой вещи пол­но­стью погло­ща­ет, как выра­жа­ет­ся Маркс, ее «мате­ри­аль­ное суще­ство­ва­ние»[21]. А если это про­изо­шло, то далее мате­ри­аль­ное тело этой вещи при­во­дит­ся в согла­сие с ее функ­ци­ей. В резуль­та­те сим­вол пре­вра­ща­ет­ся в знак, т. е. в пред­мет, кото­рый сам по себе не зна­чит уже ниче­го, а толь­ко пред­став­ля­ет, выра­жа­ет дру­гой пред­мет, с кото­рым он непо­сред­ствен­но не име­ет ниче­го обще­го, как, напри­мер, назва­ние вещи с самой вещью. Диа­лек­ти­ка пре­вра­ще­ния вещи в сим­вол, а сим­во­ла в знак и про­сле­же­на в «Капи­та­ле» на про­бле­ме воз­ник­но­ве­ния и эво­лю­ции денеж­ной фор­мы сто­и­мо­сти. Функ­ци­о­наль­ное же суще­ство­ва­ние сим­во­ла заклю­ча­ет­ся имен­но в том, что он пред­став­ля­ет не себя, не свое чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мое тело, а дру­гое, — и при этом явля­ет­ся сред­ством, ору­ди­ем выяв­ле­ния сути дру­гих чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых вещей, т. е. их все­об­ще­го, а непо­сред­ствен­но — обще­ствен­но-чело­ве­че­ско­го, зна­че­ния, т. е. их роли и функ­ции внут­ри обще­ствен­но­го орга­низ­ма — зако­на про­из­вод­ства и вос­про­из­вод­ства вещи чело­ве­че­ской дея­тель­но­стью. Ины­ми сло­ва­ми, функ­ция сим­во­ла состо­ит как раз в том, что­бы быть непо­сред­ствен­ным телом иде­аль­но­го обра­за внеш­ней вещи, точ­нее — зако­на ее суще­ство­ва­ния, все­об­ще­го. Сим­вол, изъ­ятый из реаль­но­го про­цес­са обме­на веществ меж­ду обще­ствен­ным чело­ве­ком и при­ро­дой, пере­ста­ет вооб­ще быть и сим­во­лом. Ины­ми сло­ва­ми, эта телес­ная, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мая вещь пере­ста­ет быть телес­ной обо­лоч­кой иде­аль­но­го обра­за — из его тела уле­ту­чи­ва­ет­ся его «душа», ибо его «душой», суще­ство­вав­шей в ней (вещи) и посред­ством нее, была имен­но пред­мет­ная дея­тель­ность обще­ствен­но­го чело­ве­ка, осу­ществ­ляв­шая обмен веществ меж­ду оче­ло­ве­чен­ной и «дев­ствен­ной» при­ро­дой. Без иде­аль­но­го обра­за чело­век вооб­ще не может осу­ществ­лять обмен веществ меж­ду самим собой и при­ро­дой, а инди­вид не может высту­пать дей­стви­тель­ным посред­ни­ком меж­ду веща­ми при­ро­ды, посколь­ку эти вещи вовле­че­ны в про­цесс обще­ствен­но­го про­из­вод­ства и функ­ци­о­ни­ру­ют в нем в каче­стве мате­ри­а­ла, средств или ору­дий это­го про­из­вод­ства, а иде­аль­ный образ как раз и тре­бу­ет для сво­е­го осу­ществ­ле­ния «веще­ствен­но­го мате­ри­а­ла», в том чис­ле язы­ка с его язы­ко­вой сим­во­ли­кой. Поэто­му обще­ствен­ный труд рож­да­ет потреб­ность в язы­ке, а затем и сам язык, речь, а не наобо­рот, как то полу­ча­ет­ся у нео­по­зи­ти­ви­стов. Когда чело­век дей­ству­ет с сим­во­лом или со зна­ком, а не с пред­ме­том, опи­ра­ясь на сим­вол и знак, — он и не дей­ству­ет в иде­аль­ном плане. Он дей­ству­ет лишь в сло­вес­ном плане. Очень часто слу­ча­ет­ся, что вме­сто того, что­бы с помо­щью тер­ми­на видеть дей­стви­тель­ную суть вещи, инди­вид видит толь­ко сам тер­мин с его тра­ди­ци­он­ным зна­че­ни­ем, видит толь­ко сим­вол, его чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мое тело. В этом слу­чае язы­ко­вая сим­во­ли­ка из могу­че­го ору­дия реаль­но­го дей­ствия с реаль­ны­ми веща­ми пре­вра­ща­ет­ся в фетиш, заго­ра­жи­ва­ю­щий сво­им телом ту реаль­ность, кото­рую она пред­став­ля­ет. В резуль­та­те вме­сто того, что­бы дей­стви­тель­но видеть и созна­тель­но изме­нять внеш­ний мир сооб­раз­но его соб­ствен­ным все­об­щим зако­нам, выра­жен­ным в виде иде­аль­но­го обра­за, этот чело­век начи­на­ет видеть и изме­нять лишь сло­вес­но-тер­ми­но­ло­ги­че­ское выра­же­ние это­го мира и дума­ет при этом, что он изме­ня­ет сам мир. А мир и прак­ти­че­ски чело­ве­че­ское бытие от это­го не изме­ня­ет­ся ни на йоту и даже не заме­ча­ет это­го. В этой фети­ши­за­ции сло­вес­но­го бытия иде­аль­но­го Маркс и Энгельс ули­чи­ли лево­ге­ге­льян­скую фило­со­фию эпо­хи ее раз­ло­же­ния. Такая фети­ши­за­ция сло­вес­но­го бытия иде­аль­но­го, а опо­сре­до­ван­но и той дей­стви­тель­ной систе­мы обще­ствен­ных отно­ше­ний, кото­рую оно пред­став­ля­ет, ока­зы­ва­ет­ся абсо­лют­но неиз­беж­ным фина­лом вся­кой фило­со­фии, не пони­ма­ю­щей, что иде­аль­ное как тако­вое рож­да­ет­ся и вос­про­из­во­дит­ся толь­ко про­цес­сом пред­мет­но-прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка, изме­ня­ю­ще­го при­ро­ду, и что оно вооб­ще толь­ко и суще­ству­ет в ходе это­го про­цес­са, и до тех пор, пока этот про­цесс длит­ся, про­дол­жа­ет­ся, вос­про­из­во­дит­ся в рас­ши­рен­ных мас­шта­бах. Если же, отме­чал Маркс, этот про­цесс пре­кра­ща­ет­ся хотя бы на неде­лю, исче­за­ет не толь­ко иде­аль­ное но и сам чело­век, как субъ­ект иде­аль­ной дея­тель­но­сти. И когда мыш­ле­ние, т. е. дея­тель­ность в иде­аль­ном плане, дея­тель­ность с иде­аль­ны­ми обра­за­ми, тол­ку­ют ина­че, не как дея­тель­ность с реаль­ны­ми веща­ми, опи­ра­ю­щу­ю­ся на сим­во­ли­ку и опо­сре­до­ван­ную ею, а как дея­тель­ность с самой сим­во­ли­кой, то и полу­ча­ют в нака­за­ние ту или иную фор­му фети­ши­за­ции и внеш­не­го мира, и сим­во­ли­ки. Дан­ное, налич­но сло­жив­ше­е­ся состо­я­ние обще­ствен­ных отно­ше­ний, их налич­ные фор­мы, с одной сто­ро­ны, и налич­ное выра­же­ние этих форм реаль­но­сти в язы­ке, в налич­ной тер­ми­но­ло­гии и син­так­си­че­ских струк­ту­рах, — с дру­гой, начи­на­ют казать­ся таки­ми же «свя­ты­ми», как идо­лы для дика­ря, как крест для хри­сти­а­ни­на, т. е. един­ствен­но воз­мож­ны­ми «зем­ны­ми» вопло­ще­ни­я­ми иде­аль­но­го, его под­лин­ным, хотя и несколь­ко иска­жен­ным зем­ны­ми усло­ви­я­ми обли­ком. Самое коми­че­ское в том, что любая такая раз­но­вид­ность фети­ши­за­ции иде­аль­но­го в фор­ме его сло­вес­но-сим­во­ли­че­ско­го суще­ство­ва­ния не схва­ты­ва­ет само­го иде­аль­но­го как тако­во­го. Она схва­ты­ва­ет резуль­та­ты чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, т. е. дви­же­ния, созда­ю­ще­го эти резуль­та­ты, но не самую дея­тель­ность чело­ве­ка, эти резуль­та­ты созда­ю­ще­го и вос­про­из­во­дя­ще­го. Поэто­му она не схва­ты­ва­ет, соб­ствен­но, само­го иде­аль­но­го, а толь­ко его отчуж­ден­ные во внеш­них пред­ме­тах или в язы­ке, застыв­шие про­дук­ты. Это и не уди­ви­тель­но, ибо иде­аль­ное, как фор­ма чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, и суще­ству­ет толь­ко в дея­тель­но­сти, а не в ее резуль­та­тах, ибо дея­тель­ность и есть это посто­ян­ное, для­ще­е­ся «отри­ца­ние» налич­ных, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых форм вещей, их изме­не­ние, их «сня­тие» в новых фор­мах, про­те­ка­ю­щее по все­об­щим зако­но­мер­но­стям, выра­жен­ным в иде­аль­ных фор­мах. Когда пред­мет создан, потреб­ность обще­ства в нем удо­вле­тво­ре­на, а дея­тель­ность угас­ла в ее про­дук­те, — умер­ло и самое иде­аль­ное. Иде­аль­ный образ, ска­жем, хле­ба воз­ни­ка­ет в пред­став­ле­нии голод­но­го чело­ве­ка или пека­ря, изго­тов­ля­ю­ще­го этот хлеб. В голо­ве сыто­го чело­ве­ка, заня­то­го стро­и­тель­ством дома, не воз­ни­ка­ет иде­аль­ный хлеб. Но если взять обще­ство в целом, в нем все­гда нали­че­ству­ет и иде­аль­ный хлеб, и иде­аль­ный дом, и любой иде­аль­ный пред­мет, с кото­рым реаль­но име­ет дело реаль­ный чело­век в про­цес­се про­из­вод­ства и вос­про­из­вод­ства сво­ей реаль­ной, мате­ри­аль­ной жиз­ни, в том чис­ле и иде­аль­ное небо, как объ­ект аст­ро­но­мии, как «есте­ствен­ный кален­дарь», «часы» и «ком­пас» чело­ве­че­ства. Вслед­ствие это­го в чело­ве­ке иде­а­ли­зо­ва­на вся при­ро­да, с кото­рой он име­ет дело, а не толь­ко та ее часть, кото­рую он непо­сред­ствен­но про­из­во­дит и вос­про­из­во­дит или непо­сред­ствен­но же ути­ли­тар­но потреб­ля­ет. Без посто­ян­но воз­об­нов­ля­ю­щей­ся иде­а­ли­за­ции реаль­ных пред­ме­тов обще­ствен­но-чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, без пре­вра­ще­ния их в иде­аль­ное, а тем самым и без сим­во­ли­за­ции, чело­век вооб­ще не может всту­пать в каче­стве дей­стви­тель­но­го аген­та, дея­тель­но­го субъ­ек­та обще­ствен­но­го про­из­вод­ства мате­ри­аль­ной и духов­ной жиз­ни обще­ства, в каче­стве дея­тель­но­го посред­ни­ка меж­ду тела­ми при­ро­ды и «меры всех вещей», вовле­чен­ных и вовле­ка­е­мых в про­цесс обще­ствен­но­го про­из­вод­ства. Из диа­лек­ти­че­ских труд­но­стей и про­ти­во­ре­чий, воз­ни­ка­ю­щих в про­цес­се обще­ствен­но-чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, и вырас­та­ют все раз­но­об­раз­ные фети­шист­ские пред­став­ле­ния об иде­аль­ном, начи­ная с при­ми­тив­ной сим­во­ли­за­ции обще­ствен­ных отно­ше­ний про­из­вод­ства в сим­во­лах-фети­шах дика­рей и кон­чая про­све­щен­ным фети­шиз­мом нео­по­зи­ти­ви­стов, пре­вра­ща­ю­щих язы­ко­вые зна­ки-сим­во­лы в само­сто­я­тель­ную силу, вне и неза­ви­си­мо от чело­ве­ка суще­ству­ю­щую и высту­па­ю­щую то как бог, то как дья­вол, как пер­во­ис­точ­ник всех благ и всех зол в исто­рии.

Иде­аль­ное все­гда высту­па­ет как про­дукт и фор­ма чело­ве­че­ско­го тру­да, про­цес­са целе­на­прав­лен­но­го пре­об­ра­зо­ва­ния при­род­но­го мате­ри­а­ла и обще­ствен­ных отно­ше­ний, совер­ша­е­мо­го обще­ствен­ным чело­ве­ком. Иде­аль­ное есть толь­ко там, где есть инди­вид, совер­ша­ю­щий свою дея­тель­ность в фор­мах, задан­ных ему пред­ше­ству­ю­щим раз­ви­ти­ем чело­ве­че­ства. Нали­чи­ем иде­аль­но­го пла­на дея­тель­но­сти чело­век и отли­ча­ет­ся от живот­но­го, «…самый пло­хой архи­тек­тор от наи­луч­шей пче­лы с само­го нача­ла отли­ча­ет­ся тем, что, преж­де чем стро­ить ячей­ку из вос­ка, он уже постро­ил ее в сво­ей голо­ве. В кон­це про­цес­са тру­да полу­ча­ет­ся резуль­тат, кото­рый уже в нача­ле это­го про­цес­са имел­ся в пред­став­ле­нии работ­ни­ка, т. е. иде­аль­но»[22]. Надо еще раз отме­тить, что если пони­мать «голо­ву» нату­ра­ли­сти­че­ски, т. е. как мате­ри­аль­ный орган тела отдель­но­го инди­ви­да, то ника­кой прин­ци­пи­аль­ной раз­ни­цы меж­ду архи­тек­то­ром и пче­лой уже не ока­жет­ся. Ячей­ка из вос­ка, кото­рую лепит пче­ла, тоже име­ет­ся «зара­нее», в виде фор­мы дея­тель­но­сти насе­ко­мо­го, «запро­грам­ми­ро­ван­ной» в ее нерв­ных узлах. В этом смыс­ле про­дукт дея­тель­но­сти пче­лы тоже задан «иде­аль­но» до его реаль­но­го осу­ществ­ле­ния. Одна­ко фор­мы дея­тель­но­сти живот­но­го, свой­ствен­ные тому виду, к кото­ро­му оно при­над­ле­жит, при­рож­де­ны ему, уна­сле­до­ва­ны вме­сте со струк­тур­но-ана­то­ми­че­ской орга­ни­за­ци­ей тела, т. е. непо­сред­ствен­но мате­ри­аль­ным обра­зом. Фор­ма дея­тель­но­сти, кото­рую мы можем обо­зна­чить как иде­аль­ное бытие про­дук­та, нико­гда не отде­ля­ет­ся от тела живот­но­го ина­че, как в виде ее непо­сред­ствен­но­го реаль­но­го про­дук­та. Прин­ци­пи­аль­ное отли­чие дея­тель­но­сти чело­ве­ка от дея­тель­но­сти живот­но­го состо­ит имен­но в том, что ни одна фор­ма этой дея­тель­но­сти, ни одна спо­соб­ность не насле­ду­ет­ся вме­сте с ана­то­ми­че­ской мате­ри­аль­ной орга­ни­за­ци­ей его тела. Эти фор­мы дея­тель­но­сти (дея­тель­ные спо­соб­но­сти) пере­да­ют­ся здесь толь­ко опо­сре­до­ван­но — через фор­мы пред­ме­тов, создан­ных чело­ве­ком для чело­ве­ка. Поэто­му инди­ви­ду­аль­ное усво­е­ние чело­ве­че­ски-опре­де­лен­ной фор­мы дея­тель­но­сти, т. е. иде­аль­но­го обра­за ее пред­ме­та и про­дук­та, пре­вра­ща­ет­ся в осо­бый про­цесс, не сов­па­да­ю­щий с про­цес­сом непо­сред­ствен­но­го пред­мет­но­го фор­ми­ро­ва­ния при­ро­ды. Поэто­му сама фор­ма дея­тель­но­сти чело­ве­ка пре­вра­ща­ет­ся для чело­ве­ка в осо­бый пред­мет, в пред­мет осо­бой дея­тель­но­сти. «Живот­ное непо­сред­ствен­но тож­де­ствен­но со сво­ей жиз­не­де­я­тель­но­стью. Оно не отли­ча­ет себя от сво­ей жиз­не­де­я­тель­но­сти. Оно есть эта жиз­не­де­я­тель­ность . Чело­век же дела­ет самоё свою жиз­не­де­я­тель­ность пред­ме­том сво­ей воли и сво­е­го созна­ния… Это не есть такая опре­де­лён­ность, с кото­рой он непо­сред­ствен­но сли­ва­ет­ся воеди­но»[23]. Поэто­му, если выше иде­аль­ное опре­де­ля­лось как фор­ма дея­тель­но­сти чело­ве­ка или как фор­ма вещи в виде фор­мы дея­тель­но­сти, то это опре­де­ле­ние было, стро­го гово­ря, непол­ным. Оно харак­те­ри­зо­ва­ло иде­аль­ное лишь по его реаль­но­му пред­мет­но обу­слов­лен­но­му содер­жа­нию. Но иде­аль­ное как тако­вое есть лишь там, где сама фор­ма дея­тель­но­сти, соот­вет­ству­ю­щая фор­ме внеш­не­го пред­ме­та, пре­вра­ща­ет­ся для чело­ве­ка в осо­бый пред­мет, с кото­рым он может дей­ство­вать осо­бо, не тро­гая и не изме­няя при этом до поры до вре­ме­ни реаль­но­го пред­ме­та, той внеш­ней вещи, обра­зом кото­рой явля­ет­ся эта фор­ма дея­тель­но­сти. Чело­век и толь­ко чело­век пере­ста­ет непо­сред­ствен­но «сли­вать­ся» с фор­мой сво­ей жиз­не­де­я­тель­но­сти, отде­ляя ее от себя и ста­вя перед собой, т. е. пре­вра­щая ее в пред­став­ле­ние. Так как внеш­няя вещь вооб­ще дана чело­ве­ку лишь посколь­ку она вовле­че­на в про­цесс его дея­тель­но­сти, высту­па­ет в фор­мах этой дея­тель­но­сти, постоль­ку в ито­го­вом про­дук­те — в пред­став­ле­нии — образ внеш­ней вещи все­гда сли­ва­ет­ся с обра­зом той дея­тель­но­сти, внут­ри кото­рой функ­ци­о­ни­ру­ет внеш­няя вещь. Здесь и лежит гно­сео­ло­ги­че­ская осно­ва отож­деств­ле­ния вещи с пред­став­ле­ни­ем, реаль­но­го — с иде­аль­ным, т. е. гно­сео­ло­ги­че­ский корень иде­а­лиз­ма любо­го вида и оттен­ка. Но ясно, что само по себе такое ове­ществ­ле­ние фор­мы дея­тель­но­сти, в резуль­та­те кото­ро­го созда­ет­ся воз­мож­ность при­нять ее за «фор­му вещи», и, наобо­рот, фор­му вещи самой по себе — за про­дукт и фор­му субъ­ек­тив­ной дея­тель­но­сти, за иде­аль­ное, еще не есть иде­а­лизм. Это — толь­ко тот реаль­ный факт, кото­рый пре­вра­ща­ет­ся в ту или иную раз­но­вид­ность иде­а­лиз­ма или фети­шиз­ма лишь на поч­ве опре­де­лен­ных соци­аль­ных усло­вий, и непо­сред­ствен­но — на поч­ве сти­хий­но­го раз­де­ле­ния тру­да, где фор­ма дея­тель­но­сти навя­зы­ва­ет­ся инди­ви­ду насиль­но, неза­ви­си­мы­ми от него и непо­нят­ны­ми для него соци­аль­ны­ми про­цес­са­ми. Ове­ществ­ле­ние соци­аль­ных форм чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, харак­тер­ное для товар­но­го про­из­вод­ства (товар­ный фети­шизм), ана­ло­гич­но в этом плане рели­ги­оз­но­му отчуж­де­нию дея­тель­ных чело­ве­че­ских спо­соб­но­стей в пред­став­ле­нии о богах. Этот факт осо­зна­ет­ся доста­точ­но ясно уже в пре­де­лах объ­ек­тив­но-иде­а­ли­сти­че­ско­го взгля­да на при­ро­ду иде­аль­но­го. Моло­дой Маркс, еще будучи лево­ге­ге­льян­цем, отме­чал, что все древ­ние боги обла­да­ли таким же «дей­стви­тель­ным суще­ство­ва­ни­ем», как и день­ги. «Раз­ве не власт­во­вал древ­ний Молох? Раз­ве Апол­лон Дель­фий­ский не был дей­стви­тель­ной силой в жиз­ни гре­ков? Здесь даже кри­ти­ка Кан­та ниче­го поде­лать не может. Если кто-нибудь пред­став­ля­ет себе, что обла­да­ет сот­ней тале­ров, если это пред­став­ле­ние не есть для него про­из­воль­ное субъ­ек­тив­ное пред­став­ле­ние, если он верит в него, — то для него эти сто вооб­ра­жа­е­мых тале­ров име­ют такое же зна­че­ние, как сто дей­стви­тель­ных… Дей­стви­тель­ные тале­ры име­ют такое же суще­ство­ва­ние, как вооб­ра­жа­е­мые боги. Раз­ве дей­стви­тель­ный талер суще­ству­ет где-либо, кро­ме пред­став­ле­ния, прав­да, обще­го или, ско­рее, обще­ствен­но­го пред­став­ле­ния людей?»[24]. Эта ана­ло­гия, под­лин­ная при­ро­да кото­рой была рас­кры­та Марк­сом поз­же, на осно­ве мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го пони­ма­ния при­ро­ды и денег, и рели­ги­оз­ных обра­зов, коре­нит­ся в дей­стви­тель­ной свя­зи обще­ствен­но­го пред­став­ле­ния людей с их реаль­ной дея­тель­но­стью, с фор­ма­ми прак­ти­ки, в актив­ной роли иде­аль­но­го обра­за (пред­став­ле­ния). Чело­век спо­со­бен изме­нять фор­му сво­ей дея­тель­но­сти (или иде­аль­ный образ внеш­ней вещи), не тро­гая до поры до вре­ме­ни самой этой внеш­ней вещи. Но это воз­мож­но для него толь­ко пото­му, что он может отде­лить от себя этот иде­аль­ный образ, ове­ще­ствить его и дей­ство­вать с ним, как с вне себя суще­ству­ю­щим пред­ме­том, вме­сто реаль­ной внеш­ней вещи, обра­зом кото­рой он явля­ет­ся. При­мер с архи­тек­то­ром, кото­рый Маркс при­во­дит для пояс­не­ния раз­ли­чия меж­ду чело­ве­че­ской дея­тель­но­стью и дея­тель­но­стью пче­лы, гово­рит имен­но об этом. Архи­тек­тор стро­ит дом не про­сто в голо­ве, а с помо­щью голо­вы, в плане пред­став­ле­ния, непо­сред­ствен­но на ват­мане, на плос­ко­сти чер­теж­ной дос­ки. Он тем самым изме­ня­ет свое «внут­рен­нее состо­я­ние», выно­ся его «во вне» и дей­ствуя с ним, как с отлич­ным от себя пред­ме­том. Изме­няя этот ове­ществ­лен­ный субъ­ек­тив­ный (внут­рен­ний) образ, он потен­ци­аль­но изме­ня­ет и образ реаль­но­го дома, т. е. изме­ня­ет его иде­аль­но, в воз­мож­но­сти. Это зна­чит, что он непо­сред­ствен­но изме­ня­ет один чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мый пред­мет вме­сто дру­го­го. Пред­став­ле­ние, с кото­рым чело­век дей­ству­ет вме­сто реаль­ной вещи, ове­ществ­ля­ет­ся в виде чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мо­го (слы­ши­мо­го или види­мо­го) сло­ва, зри­тель­но вос­при­ни­ма­е­мо­го чер­те­жа, моде­ли и т. п. Ины­ми сло­ва­ми, дея­тель­ность в плане пред­став­ле­ния, изме­ня­ю­щая иде­аль­ный образ пред­ме­та, есть так­же чув­ствен­но-пред­мет­ная дея­тель­ность, изме­ня­ю­щая чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мый облик той вещи, на кото­рую она направ­ле­на. Но вещь, в изме­не­нии кото­рой эта дея­тель­ность выра­жа­ет­ся, есть толь­ко ове­ществ­лен­ное пред­став­ле­ние, или фор­ма дея­тель­но­сти чело­ве­ка, зафик­си­ро­ван­ная как вещь. Это обсто­я­тель­ство и созда­ет воз­мож­ность сма­зы­вать прин­ци­пи­аль­ное фило­соф­ско-гно­сео­ло­ги­че­ское раз­ли­чие меж­ду мате­ри­аль­ной дея­тель­но­стью и дея­тель­но­стью тео­ре­ти­ка и идео­ло­га, непо­сред­ствен­но изме­ня­ю­ще­го лишь сло­вес­но-зна­ко­вое ове­ществ­ле­ние иде­аль­но­го обра­за. Чело­век не может пере­дать дру­го­му чело­ве­ку иде­аль­ное как тако­вое, как чистую фор­му дея­тель­но­сти. Мож­но хоть сто лет наблю­дать за дей­стви­я­ми живо­пис­ца или инже­не­ра, ста­ра­ясь пере­нять спо­соб их дей­ствий, фор­му их дея­тель­но­сти, но таким путем мож­но ско­пи­ро­вать толь­ко внеш­ние при­е­мы их рабо­ты и ни в коем слу­чае не сам иде­аль­ный образ, не самую дея­тель­ную спо­соб­ность. Иде­аль­ное как фор­ма субъ­ек­тив­ной дея­тель­но­сти усва­и­ва­ет­ся лишь посред­ством актив­ной же дея­тель­но­сти с пред­ме­том и про­дук­том этой дея­тель­но­сти, т. е. через фор­му ее про­дук­та, через объ­ек­тив­ную фор­му вещи, через ее дея­тель­ное «рас­пред­ме­чи­ва­ние». Иде­аль­ный образ пред­мет­ной дей­стви­тель­но­сти поэто­му и суще­ству­ет толь­ко как фор­ма (спо­соб, образ) живой дея­тель­но­сти, согла­су­ю­ща­я­ся с фор­мой ее пред­ме­та, и ни в коем слу­чай не как вещь, не как веще­ствен­но-фик­си­ро­ван­ное «состо­я­ние» или «струк­ту­ра». Когда иде­аль­ное пыта­ют­ся тол­ко­вать как непо­движ­ный, фик­си­ро­ван­ный «иде­аль­ный пред­мет» или «абстракт­ный объ­ект», как жест­ко фик­си­ро­ван­ную фор­му, то полу­ча­ет­ся нераз­ре­ши­мая про­бле­ма — фор­мой чего она явля­ет­ся? Ибо такой обо­рот мыс­ли пре­вра­ща­ет иде­аль­ное в само­сто­я­тель­ную суб­стан­цию, суще­ству­ю­щую неза­ви­си­мо от живой чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти в каче­стве ее сверх­чув­ствен­но­го, бес­те­лес­но­го про­об­ра­за. Меж­ду тем это — фор­ма актив­ной дея­тель­но­сти чело­ве­ка, обу­слов­лен­ная фор­мой внеш­не­го мира. Сто­ит толь­ко зафик­си­ро­вать ее отдель­но от дея­тель­но­сти, как она пре­вра­ща­ет­ся в «чув­ствен­но-сверх­чув­ствен­ную вещь» с таин­ствен­но-мисти­че­ски­ми свой­ства­ми. При­ме­ром это­го могут слу­жить труд­но­сти, свя­зан­ные с пони­ма­ни­ем «чис­ла», «точ­ки» и дру­гих «абстракт­ных мате­ма­ти­че­ских пред­ме­тов», т. е. субъ­ек­тив­ных обра­зов коли­че­ствен­ной опре­де­лен­но­сти внеш­не­го мира, тол­ку­е­мых как само­сто­я­тель­ные пред­ме­ты. Иде­аль­ное и есть не что иное, как сово­куп­ность осо­знан­ных инди­ви­дом все­об­щих форм чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, опре­де­ля­ю­щих, как цель и закон, его волю и спо­соб инди­ви­ду­аль­ной дея­тель­но­сти. Само собой понят­но, что про­цесс инди­ви­ду­аль­ной реа­ли­за­ции иде­аль­но­го обра­за, т. е. абстракт­но-все­об­щей фор­мы обще­ствен­но-чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, все­гда свя­зан с тем или иным «откло­не­ни­ем», или, точ­нее, с кон­кре­ти­за­ци­ей это­го обра­за, с его кор­рек­ти­ров­кой в соот­вет­ствии с кон­крет­ны­ми усло­ви­я­ми, с новы­ми обще­ствен­ны­ми потреб­но­стя­ми, с осо­бен­но­стя­ми мате­ри­а­ла и т. п. Это и пред­по­ла­га­ет спо­соб­ность созна­тель­но сопо­став­лять иде­аль­ный образ дей­стви­тель­но­сти с самой реаль­ной дей­стви­тель­но­стью, вне и неза­ви­си­мо от это­го обра­за суще­ству­ю­щей, еще не иде­а­ли­зо­ван­ной, еще не пре­вра­щен­ной в нечто иде­аль­ное. В дан­ном слу­чае иде­аль­ное и высту­па­ет для инди­ви­да как осо­бый пред­мет, кото­рый он может целе­на­прав­лен­но изме­нять в согла­сии с тре­бо­ва­ни­я­ми (потреб­но­стя­ми) дея­тель­но­сти. Напро­тив, если иде­аль­ный образ усво­ен инди­ви­дом лишь фор­маль­но, лишь как жест­кая схе­ма и поря­док опе­ра­ций, без пони­ма­ния его про­ис­хож­де­ния и свя­зи с реаль­ной (не иде­а­ли­зо­ван­ной) дей­стви­тель­но­стью, инди­вид ока­зы­ва­ет­ся неспо­соб­ным отно­сить­ся к иде­аль­но­му обра­зу кри­ти­че­ски, т. е. как к осо­бо­му, отлич­но­му от себя, пред­ме­ту. В таком слу­чае он как бы сли­ва­ет­ся с ним, не может поста­вить перед собой как пред­мет, сопо­ста­ви­мый с реаль­ной дей­стви­тель­но­стью, и изме­нить его в согла­сии с дей­стви­тель­но­стью. В дан­ном слу­чае, соб­ствен­но гово­ря, инди­вид и не дей­ству­ет с иде­аль­ным обра­зом и на осно­ве это­го обра­за; ско­рее этот дог­ма­ти­зи­ро­ван­ный образ дей­ству­ет в нем и посред­ством его. Здесь не иде­аль­ный образ ока­зы­ва­ет­ся дея­тель­ной функ­ци­ей инди­ви­да, а, наобо­рот, инди­вид — функ­ци­ей обра­за, гос­под­ству­ю­ще­го над его созна­ни­ем к волей как извне задан­ная фор­маль­ная схе­ма, как «отчуж­ден­ный» образ, как фетиш, как систе­ма непре­ре­ка­е­мых «пра­вил», неиз­вест­но отку­да взя­тых. Тако­му созна­нию как раз и соот­вет­ству­ет иде­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние при­ро­ды иде­аль­но­го, в част­но­сти — нео­по­зи­ти­вист­ское.

И наобо­рот, мате­ри­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние при­ро­ды иде­аль­но­го ока­зы­ва­ет­ся есте­ствен­ным для чело­ве­ка ком­му­ни­сти­че­ско­го обще­ства, где куль­ту­ра не про­ти­во­сто­ит инди­ви­ду как нечто извне задан­ное ему, само­сто­я­тель­ное и чужое, а явля­ет­ся фор­мой его соб­ствен­ной актив­ной дея­тель­но­сти. В ком­му­ни­сти­че­ском обще­стве, — как пока­зал Маркс, — ста­но­вит­ся непо­сред­ствен­но оче­вид­ным тот факт, кото­рый в усло­ви­ях бур­жу­аз­но­го обще­ства выяв­ля­ет­ся лишь путем тео­ре­ти­че­ско­го ана­ли­за, рас­се­и­ва­ю­ще­го необ­хо­ди­мые иллю­зии это­го обще­ства, — тот факт, что все фор­мы куль­ту­ры суть толь­ко фор­мы дея­тель­но­сти само­го чело­ве­ка.

«Все, что име­ет проч­ную фор­му, — как, напри­мер, про­дукт и т. д., — высту­па­ет в этом дви­же­нии лишь как момент, как мимо­лет­ный момент… Усло­вия про­цес­са и спо­со­бы его пред­мет­но­го вопло­ще­ния сами, рав­ным обра­зом, быва­ют лишь его момен­та­ми, а в каче­стве его субъ­ек­тов высту­па­ют толь­ко инди­ви­ды, но инди­ви­ды в их вза­им­ных свя­зях, кото­рые они как вос­про­из­во­дят, так и про­из­во­дят зано­во. Высту­па­ет их соб­ствен­ный посто­ян­ный про­цесс дви­же­ния, в кото­ром они обнов­ля­ют самих себя в такой же мере, в какой они обнов­ля­ют тот мир богат­ства, кото­рый они созда­ют»[25].

Здесь и исче­за­ет вся­кая осно­ва для пред­став­ле­ния об иде­аль­ном как о само­сто­я­тель­ной суб­стан­ции, неза­ви­си­мой от дея­тель­но­сти инди­ви­дов и извне детер­ми­ни­ру­ю­щей их дея­тель­ность.

Иде­аль­ное есть толь­ко там, где есть чело­ве­че­ская лич­ность, инди­ви­ду­аль­ность. Поэто­му даль­ней­шая раз­ра­бот­ка про­бле­мы иде­аль­но­го впа­да­ет, в част­но­сти, в пси­хо­ло­гию, в иссле­до­ва­ние про­цес­са ста­нов­ле­ния лич­но­сти и про­цес­са лич­ност­но­го дей­ствия в иде­аль­ном плане дей­стви­тель­но­сти. Фило­соф­ский же план про­бле­мы иде­аль­но­го исчер­пы­ва­ет­ся реше­ни­ем вопро­са об общей, обще­ствен­но-исто­ри­че­ской при­ро­де иде­аль­но­го, о роли и функ­ции иде­аль­но­го обра­за в про­цес­се реаль­но­го, мате­ри­аль­но-прак­ти­че­ско­го пре­об­ра­зо­ва­ния при­ро­ды обще­ствен­ным чело­ве­ком и об усло­ви­ях, внут­ри кото­рых вооб­ще воз­мож­но и суще­ству­ет иде­аль­ное, как актив­ная фор­ма дея­тель­но­сти обще­ствен­но-опре­де­лен­но­го инди­ви­да.

Эта про­бле­ма была реше­на впер­вые толь­ко на поч­ве мате­ри­а­лиз­ма, обо­га­щен­но­го дости­же­ни­я­ми фило­соф­ской диа­лек­ти­ки, т. е. толь­ко на осно­ве диа­лек­ти­че­ско­го мате­ри­а­лиз­ма. Ни на какой дру­гой осно­ве эта про­бле­ма не мог­ла и не может быть реше­на по самой сво­ей при­ро­де.


Примечания

[1] Маркс К. Капи­тал, т. 1, 1955, с. 19.

[2] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, 2 изд., т. 3, с. 33.

[3] Гегель Г.В.Ф. Сочи­не­ния, т. X. Москва, 1932, с. 200.

[4] См. Маркс К. Эко­но­ми­че­ско-фило­соф­ские руко­пи­си 1844 г. /​Маркс К., Энгельс Ф. Из ран­них про­из­ве­де­ний, 1956, с. 517‑642.

[5] Маркс К. Энгельс Ф., Сочи­не­ния, т. 3, с. 1.

[6] Там же, с. 37.

[7] Там же, т. 12, с. 717 – 718.

[8] Спи­но­за Б. , Избран­ные про­из­ве­де­ния, т. 1. Москва, 1957, с. 352.

[9] Там же.

[10] Там же.

[11] Гегель Г.В.Ф. Сочи­не­ния, т. II. Москва — Ленин­град, 1934, с. 67.

[12] Там же.

[13] Там же.

[14] Маркс К. Капи­тал, т. 1, 1955, с. 102.

[15] Архив Марк­са и Энгель­са, т. 4, 1935, с. 157.

[16] Там же, с. 159.

[17] Капи­тал, т. 1, с. 95.

[18] Маркс К. Сочи­не­ния, 2 изд., т. 13, с. 60 – 61.

[19] См. Капи­тал, т. 1, 1955, с. 136.

[20] Архив Марк­са и Энгель­са, т. 4, 1935, с. 151.

[21] См. Капи­тал, т. 1, с. 136.

[22] Маркс К. Капи­тал, т. 1, с. 185.

[23] Маркс К. Из ран­них про­из­ве­де­ний, 1956, с. 565.

[24] Там же, с. 98.

[25] Из неопуб­ли­ко­ван­ных руко­пи­сей К. Марк­са /​Большевик, 11‑12 (1939), с. 65.

Scroll to top