Диалектика идеального

«Логос», 1 (2009), с. 6 – 62

Эвальд Ильенков

Мысль о пре­вра­ще­нии иде­аль­но­го в реаль­ное глу­бо­ка: очень важ­на для исто­рии. Но и в лич­ной жиз­ни чело­ве­ка вид­но, что тут мно­го прав­ды. Про­тив вуль­гар­но­го материализма.

В. И. Ленин[1]

«Иде­аль­ное» — или «иде­аль­ность» явле­ний — слиш­ком важ­ная кате­го­рия, что­бы обра­щать­ся с нею без­дум­но и неосто­рож­но, посколь­ку имен­но с нею свя­за­но не толь­ко марк­сист­ское пони­ма­ние сути иде­а­лиз­ма, но даже и наиме­но­ва­ние его.

К иде­а­ли­сти­че­ским уче­ни­ям мы отно­сим все те кон­цеп­ции в фило­со­фии, кото­рые в каче­стве исход­но­го пунк­та объ­яс­не­ния исто­рии и позна­ния берут иде­аль­ное — как бы, в част­но­сти, послед­нее ни рас­шиф­ро­вы­ва­лось — как созна­ние или как воля, как мыш­ле­ние или как пси­хи­ка вооб­ще, как «душа» или как «дух», как «ощу­ще­ние» или как «твор­че­ское нача­ло» или как «соци­аль­но-орга­ни­зо­ван­ный опыт».

Имен­но поэто­му анти­ма­те­ри­а­ли­сти­че­ский лагерь в фило­со­фии и име­ну­ет­ся иде­а­лиз­мом, а не, ска­жем, «интел­лек­ту­а­лиз­мом» или «пси­хиз­мом», «волюн­та­риз­мом» или «созна­низ­мом», — это уже част­ные спе­ци­фи­ка­ции, а не все­об­щие опре­де­ле­ния иде­а­лиз­ма вооб­ще, в какой бы осо­бен­ной фор­ме он ни высту­пал. «Иде­аль­ное» тут пони­ма­ет­ся во всем его объ­е­ме, в каче­стве пол­ной сово­куп­но­сти его воз­мож­ных интер­пре­та­ций, как извест­ных уже, так и могу­щих еще быть изобретенными.

Посе­му мож­но и нуж­но гово­рить, что созна­ние, напри­мер, «иде­аль­но», то есть отно­сит­ся к кате­го­рии «иде­аль­ных» явле­ний, и ни в каком слу­чае, ни в каком смыс­ле или отно­ше­нии, не мате­ри­аль­но. Но если вы ска­же­те наобо­рот, — ска­же­те, что «иде­аль­ное» — это и есть созна­ние (пси­хи­че­ский образ, поня­тие и т. д.), — то тем самым вы вне­се­те недо­пу­сти­мую пута­ни­цу в выра­же­ние прин­ци­пи­аль­ной раз­ни­цы (про­ти­во­по­лож­но­сти) меж­ду иде­аль­ным и мате­ри­аль­ным вооб­ще, в самое поня­тие «иде­аль­но­го». Ибо при таком пере­вер­ты­ва­нии поня­тие иде­аль­но­го пре­вра­ща­ет­ся из про­ду­ман­но­го тео­ре­ти­че­ско­го обо­зна­че­ния извест­ной кате­го­рии явле­ний — про­сто-напро­сто в назва­ние для неко­то­рых из них. В силу это­го вы все­гда рис­ку­е­те попасть впро­сак: рано или позд­но в поле ваше­го зре­ния обя­за­тель­но попа­дет новый, еще вам не извест­ный, вари­ант иде­а­лиз­ма, не вле­за­ю­щий в ваше слиш­ком узкое, при­но­ров­лен­ное к спе­ци­аль­но­му слу­чаю опре­де­ле­ние «иде­аль­но­го». Куда вы такой новый вид иде­а­лиз­ма отне­се­те? К мате­ри­а­лиз­му. Боль­ше неку­да. Или же буде­те вынуж­де­ны менять свое пони­ма­ние «иде­аль­но­го» и «иде­а­лиз­ма», под­прав­лять его с таким рас­че­том, что­бы избе­жать явных неувязок.

Иван есть чело­век, но чело­век не есть Иван. Поэто­му ни в коем слу­чае недо­пу­сти­мо опре­де­лять общую кате­го­рию через опи­са­ние одно­го, хотя бы и типич­но­го, слу­чая «иде­аль­но­сти».

Хлеб есть пища — и это несо­мнен­но. Но пере­вер­ты­вать эту исти­ну не раз­ре­ша­ет даже школь­ная логи­ка, и фра­за «пища есть хлеб» в каче­стве вер­но­го опре­де­ле­ния «пищи» уже нику­да не годит­ся и может пока­зать­ся вер­ной лишь тому, кто ника­кой дру­гой пищи, кро­ме хле­ба, не пробовал.

Поэто­му-то вы и обя­за­ны опре­де­лить кате­го­рию «иде­аль­но­го» в ее все­об­щем виде, а не через ука­за­ние на его осо­бен­ную раз­но­вид­ность, точ­но так же, как и поня­тие «мате­рии» не рас­кры­ва­ет­ся путем пере­чис­ле­ния извест­ных вам на сего­дняш­ний день есте­ствен­но­на­уч­ных пред­став­ле­ний о «мате­рии».

Меж­ду тем такой спо­соб рас­суж­де­ния об «иде­аль­ном» мож­но встре­тить на каж­дом шагу, — слиш­ком часто поня­тие «иде­аль­но­го» пони­ма­ет­ся как про­стой (а ста­ло быть, и излиш­ний) сино­ним дру­гих явле­ний, и имен­но тех, кото­рые в фило­со­фии как раз через поня­тие «иде­аль­но­го» тео­ре­ти­че­ски и опре­де­ля­ют­ся. Чаще все­го это — явле­ния созна­ния, фено­мен сознания.

Вот типич­ный образ­чик тако­го пони­ма­ния {~ выво­ра­чи­ва­ния наизнан­ку вер­ной исти­ны}: «Поми­мо и вне созна­ния иде­аль­ные явле­ния суще­ство­вать не могут, и все про­чие явле­ния мате­рии мате­ри­аль­ны»[2].

«Поми­мо и вне созна­ния» суще­ству­ют, одна­ко, такие явле­ния, как бес­со­зна­тель­ные («под­со­зна­тель­ные») моти­вы созна­тель­ных дей­ствий. Оста­ва­ясь вер­ным эле­мен­тар­ной логи­ке, наш автор будет вынуж­ден отне­сти их в раз­ряд мате­ри­аль­ных явле­ний, ибо «все про­чие явле­ния мате­рии мате­ри­аль­ны». А мыс­ли­те­ли, кото­рые кла­дут эту кате­го­рию в осно­ва­ние сво­их кон­цеп­ций, — Эду­ард Гарт­ман, Зиг­мунд Фрейд, Артур Кес­тлер и им подоб­ные — с той же логи­че­ской неумо­ли­мо­стью будут воз­ве­де­ны в ранг мате­ри­а­ли­стов. {И пусть И. С. Нар­ский не гово­рит, что он пони­ма­ет выра­же­ние «поми­мо и вне созна­ния» «в ином смыс­ле», неже­ли общепринятый.}

Пута­ни­ца, как види­те, полу­ча­ет­ся весь­ма дале­ко иду­щая, и, сле­дуя сво­ей логи­ке, И. С. Нар­ский, по-види­мо­му, {~ совсем} не слу­чай­но усмот­рел «мате­ри­а­лизм» в сочи­не­ни­ях Р. Кар­на­па, посколь­ку тот зани­ма­ет­ся такой вполне без­лич­ной вещью, как «язык» с его «струк­ту­ра­ми», никак не сво­ди­мы­ми к явле­ни­ям инди­ви­ду­аль­но­го созна­ния (см. его ста­тью о Р. Кар­на­пе в «Фило­соф­ской энциклопедии»).

Ниже мы еще вер­нем­ся к тому, каки­ми непри­ят­ны­ми и неожи­дан­ны­ми послед­стви­я­ми чре­ва­то такое без­дум­ное пони­ма­ние «иде­аль­но­го». Пока же доста­точ­но кон­ста­ти­ро­вать, что если вы опре­де­ля­е­те созна­ние как «иде­аль­ное», то на закон­ный вопрос — а что вы при этом пони­ма­е­те под «иде­аль­ным»? — отве­чать фра­зой: «иде­аль­ное есть созна­ние», «есть фено­мен (или харак­те­ри­сти­ка) созна­ния» — уже никак нель­зя, не упо­доб­ля­ясь игри­вой собач­ке, куса­ю­щей свой соб­ствен­ный хвост.

И. С. Нар­ский не оди­нок. Вот еще пример:

«Иде­аль­ное — это акту­а­ли­зи­ро­ван­ная моз­гом для лич­но­сти инфор­ма­ция, это спо­соб­ность лич­но­сти иметь инфор­ма­цию в чистом виде и опе­ри­ро­вать ею… Иде­аль­ное — это пси­хи­че­ское явле­ние (хотя дале­ко не вся­кое пси­хи­че­ское явле­ние может быть обо­зна­че­но (! — Э. И.) как иде­аль­ное); а постоль­ку иде­аль­ное пред­став­ле­но все­гда толь­ко в созна­тель­ных состо­я­ни­ях отдель­ной лич­но­сти… Иде­аль­ное есть сугу­бо лич­ност­ное явле­ние, реа­ли­зу­е­мое моз­го­вым ней­ро­ди­на­ми­че­ским про­цес­сом опре­де­лен­но­го типа (пока еще крайне сла­бо иссле­до­ван­но­го)»[3].

Очень хоро­шо. Ска­за­но пря­мо — из всех «пси­хи­че­ских» явле­ний к «иде­аль­ным» мож­но и нуж­но отно­сить толь­ко те, кото­рые пред­став­ля­ют собою «созна­тель­ные состо­я­ния отдель­ной лич­но­сти». Само собой понят­но, что «все про­чие» пси­хи­че­ские явле­ния неиз­беж­но попа­да­ют (как и у И. С. Нар­ско­го) в раз­ряд явле­ний мате­ри­аль­ных.

Впро­чем, и само «иде­аль­ное» тут уже испод­воль истол­ко­ва­но как сугу­бо мате­ри­аль­ный, «моз­го­вой ней­ро­ди­на­ми­че­ский» про­цесс, толь­ко, в отли­чие от «всех про­чих», «пока еще крайне сла­бо исследованный».

Нетруд­но понять, что поня­тие «иде­аль­но­го», «кон­кре­ти­зи­ро­ван­ное» таким спо­со­бом, пре­вра­ща­ет­ся в про­стое назва­ние («обо­зна­че­ние») это­го, очень спе­ци­а­ли­зи­ро­ван­но­го, моз­го­во­го (ней­ро­ди­на­ми­че­ско­го) про­цес­са, а фило­соф­ская про­бле­ма отно­ше­ния «иде­аль­но­го» к «мате­ри­аль­но­му» под­ме­ня­ет­ся вопро­сом об отно­ше­нии одно­го ней­ро­ди­на­ми­че­ско­го про­цес­са к дру­гим ней­ро­ди­на­ми­че­ским же про­цес­сам, — спе­ци­аль­ной про­бле­мой физио­ло­гии выс­шей нерв­ной деятельности.

Про­бле­ма «вели­ко­го про­ти­во­сто­я­ния» иде­аль­но­го и мате­ри­аль­но­го вооб­ще в том ее виде, в каком она ста­ви­лась и реша­лась фило­со­фи­ей и тео­ре­ти­че­ской пси­хо­ло­ги­ей, тем самым бла­го­по­луч­но устра­ня­ет­ся из сфе­ры науч­но­го иссле­до­ва­ния. По суще­ству, она объ­яв­ля­ет­ся дона­уч­ным, спе­ку­ля­тив­но-фило­соф­ским (то бишь абстракт­ным) спо­со­бом поста­нов­ки вопро­са, кото­рый при бли­жай­шем рас­смот­ре­нии ока­зы­ва­ет­ся сугу­бо «кон­крет­ным» вопро­сом физио­ло­гии — нау­ки, иссле­ду­ю­щей струк­ту­ры и функ­ции моз­га, то есть фак­ты, лока­ли­зо­ван­ные под череп­ной короб­кой отдель­но­го инди­ви­да. Есте­ствен­но, что при такой интер­пре­та­ции про­бле­мы отно­ше­ния иде­аль­но­го к мате­ри­аль­но­му все опре­де­ле­ния, выра­бо­тан­ные фило­со­фи­ей как осо­бой нау­кой, ока­зы­ва­ют­ся для этой пози­ции не толь­ко «черес­чур абстракт­ны­ми», но и (и имен­но в силу сво­ей абстракт­но­сти) слиш­ком «широ­ки­ми», а пото­му и «непра­виль­ны­ми».

Поэто­му Д. И. Дуб­ров­ский и вынуж­ден кате­го­ри­че­ски воз­ра­жать всем тем фило­со­фам и пси­хо­ло­гам, кото­рые под «иде­аль­ным» пони­ма­ют что-то иное, неже­ли мимо­лет­ные «созна­тель­ные состо­я­ния отдель­ной лич­но­сти», неже­ли «теку­щие пси­хи­че­ские состо­я­ния отдель­ной лич­но­сти», неже­ли «фак­ты созна­ния», под кото­ры­ми он пони­ма­ет исклю­чи­тель­но субъ­ек­тив­но пере­жи­ва­е­мые (хотя бы в тече­ние несколь­ких секунд) инди­ви­дом мате­ри­аль­ные состо­я­ния его соб­ствен­но­го мозга.

Для Д. И. Дуб­ров­ско­го (для его тео­ре­ти­че­ской пози­ции, разу­ме­ет­ся) совер­шен­но без­раз­лич­но, что имен­но пред­став­ля­ют собой эти «теку­щие пси­хи­че­ские состо­я­ния отдель­ной лич­но­сти» с точ­ки зре­ния фило­со­фии, — отра­жа­ют они нечто объ­ек­тив­но-реаль­ное, нечто вне голо­вы чело­ве­ка суще­ству­ю­щее, или же они суть все­го-навсе­го субъ­ек­тив­но пере­жи­ва­е­мые моз­гом его соб­ствен­ные имма­нент­ные «состо­я­ния», т. е. физио­ло­ги­че­ски обу­слов­лен­ные его спе­ци­фи­че­ским устрой­ством собы­тия, по наив­но­сти при­ни­ма­е­мые за собы­тия, вне это­го моз­га совер­ша­ю­щи­е­ся? Для Д. И. Дуб­ров­ско­го и то и дру­гое оди­на­ко­во «иде­аль­но» по той при­чине, что и то и дру­гое есть «субъ­ек­тив­ное про­яв­ле­ние, лич­ност­ная обра­щен­ность моз­го­вых ней­ро­ди­на­ми­че­ских про­цес­сов»[4], и ниче­го дру­го­го собой пред­став­лять не может. Поэто­му «опре­де­ле­ние иде­аль­но­го не зави­си­мо от кате­го­рии истин­но­сти, так как лож­ная мысль тоже есть не мате­ри­аль­ное, а иде­аль­ное явле­ние»[5].

{Что наше­му авто­ру до того, что фило­со­фия, как осо­бая нау­ка, раз­ра­ба­ты­ва­ла и раз­ра­бо­та­ла кате­го­рию «иде­аль­но­го» имен­но в свя­зи с про­бле­мой истин­но­сти и что толь­ко в этой свя­зи ее опре­де­ле­ния иде­аль­но­го и мате­ри­аль­но­го вооб­ще име­ли и име­ют смысл? Что ему до того, что эти опре­де­ле­ния фило­со­фия раз­ра­бо­та­ла в каче­стве тео­ре­ти­че­ско­го выра­же­ния совсем дру­гих фак­тов, неже­ли тех, кото­рые пер­со­наль­но инте­ре­су­ют Д. И. Дуб­ров­ско­го как спе­ци­а­ли­ста по «цере­браль­ным струк­ту­рам» и «ней­ро­ди­на­ми­че­ским процессам»?}

Меж­ду тем фило­со­фию как нау­ку нико­гда осо­бен­но не инте­ре­со­ва­ла «лич­ност­ная обра­щен­ность моз­го­вых ней­ро­ди­на­ми­че­ских про­цес­сов», и если пони­мать «иде­аль­ное» в смыс­ле Д. И. Дуб­ров­ско­го, то эта кате­го­рия в фило­со­фии исполь­зо­ва­лась исклю­чи­тель­но по недо­ра­зу­ме­нию, как резуль­тат раз­но­об­раз­ных, но оди­на­ко­во неза­кон­ных и недо­пу­сти­мо рас­ши­ри­тель­ных либо недо­пу­сти­мо сужен­ных упо­треб­ле­ний сло­веч­ка «иде­аль­ное». Науч­ная же моно­по­лия на тол­ко­ва­ние это­го тер­ми­на, на реше­ние вопро­са о том, что мож­но, а что нель­зя этим име­нем «обо­зна­чать», при­над­ле­жит, соглас­но этой пози­ции, физио­ло­гии выс­шей нерв­ной дея­тель­но­сти. «Лич­ност­ная обра­щен­ность моз­го­вых ней­ро­ди­на­ми­че­ских про­цес­сов» — и точ­ка. Все осталь­ное — от лука­во­го (в обра­зе Гегеля).

{Пози­ция Д. И. Дуб­ров­ско­го вооб­ще очень харак­тер­на для людей, решив­ших пере­смат­ри­вать опре­де­ле­ния поня­тий в опре­де­лен­ной нау­ке, даже не потру­див­шись разо­брать­ся, какой имен­но круг явле­ний (актов) дан­ная нау­ка до сих пор рас­смат­ри­ва­ла и изу­ча­ла, эти опре­де­ле­ния выра­ба­ты­вая. Есте­ствен­но, что такая (в дан­ном слу­чае физио­ло­ги­че­ская) дивер­сия в область любой нау­ки не может при­не­сти ника­ких пло­дов, кро­ме про­из­воль­но­го пере­име­но­ва­ния извест­ных дан­ной нау­ке явле­ний, кро­ме спо­ров о номенклатуре.}

Хоро­шо извест­но, что тео­ре­ти­че­ская раз­ра­бот­ка кате­го­рии «иде­аль­но­го» в фило­со­фии была вызва­на необ­хо­ди­мо­стью уста­но­вить, а затем и понять как раз то самое раз­ли­чие, кото­рое, по Д. И. Дуб­ров­ско­му, «для харак­те­ри­сти­ки иде­аль­но­го без­раз­лич­но», — раз­ли­чие и даже про­ти­во­по­лож­ность меж­ду мимо­лет­ны­ми пси­хи­че­ски­ми состо­я­ни­я­ми отдель­ной лич­но­сти, совер­шен­но инди­ви­ду­аль­ны­ми и не име­ю­щи­ми ника­ко­го все­об­ще­го зна­че­ния уже для дру­гой лич­но­сти, и все­об­щи­ми и необ­хо­ди­мы­ми, и в силу это­го объ­ек­тив­ны­ми, фор­ма­ми зна­ния и позна­ния чело­ве­ком неза­ви­си­мо от него суще­ству­ю­щей дей­стви­тель­но­сти {(как бы послед­няя потом ни истол­ко­вы­ва­лась — как при­ро­да или как Абсо­лют­ная Идея, как мате­рия или как боже­ствен­ное мыш­ле­ние)}. Это важ­ней­шее раз­ли­че­ние име­ет непо­сред­ствен­ное отно­ше­ние ко всей тыся­че­лет­ней бата­лии меж­ду мате­ри­а­лиз­мом и иде­а­лиз­мом, к их прин­ци­пи­аль­но-непри­ми­ри­мо­му спо­ру. Объ­яв­лять это раз­ли­че­ние «для харак­те­ри­сти­ки иде­аль­но­го без­раз­лич­ным» мож­но толь­ко при усло­вии пол­ней­ше­го незна­ком­ства с исто­ри­ей это­го спо­ра. Про­бле­ма иде­аль­но­сти все­гда была аспек­том про­бле­мы объ­ек­тив­но­сти («истин­но­сти») зна­ния, т. е. про­бле­мой тех, и имен­но тех форм зна­ния, кото­рые обу­слов­ли­ва­ют­ся и объ­яс­ня­ют­ся не капри­за­ми лич­ност­ной пси­хо­фи­зио­ло­гии, а чем-то гораз­до более серьез­ным, чем-то сто­я­щим над инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­кой и совер­шен­но от нее не зави­ся­щим. Напри­мер, мате­ма­ти­че­ские исти­ны, логи­че­ские кате­го­рии, нрав­ствен­ные импе­ра­ти­вы и идеи пра­во­со­зна­ния, то есть «вещи», име­ю­щие при­ну­ди­тель­ное зна­че­ние для любой пси­хи­ки и силу огра­ни­чи­вать ее инди­ви­ду­аль­ные капризы.

Вот эта-то свое­об­раз­ная кате­го­рия явле­ний, обла­да­ю­щих осо­бо­го рода объ­ек­тив­но­стью, то есть совер­шен­но оче­вид­ной неза­ви­си­мо­стью от инди­ви­да с его телом и «душой», прин­ци­пи­аль­но отли­ча­ю­щей­ся от объ­ек­тив­но­сти чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мых инди­ви­дом еди­нич­ных вещей, и была когда-то «обо­зна­че­на» фило­со­фи­ей как иде­аль­ность этих явле­ний, как иде­аль­ное вооб­ще. В этом смыс­ле иде­аль­ное (то, что отно­сит­ся к миру «идей») фигу­ри­ру­ет уже у Пла­то­на, кото­ро­му чело­ве­че­ство и обя­за­но как выде­ле­ни­ем это­го кру­га явле­ний в осо­бую кате­го­рию, так и ее назва­ни­ем. «Идеи» Пла­то­на — это не про­сто любые состо­я­ния чело­ве­че­ской «души» («пси­хи­ки») — это непре­мен­но уни­вер­саль­ные, общезна­чи­мые обра­зы-схе­мы, явно про­ти­во­сто­я­щие отдель­ной «душе» и управ­ля­е­мо­му ею чело­ве­че­ско­му телу как обя­за­тель­ный для каж­дой «души» закон, с тре­бо­ва­ни­я­ми кое­го каж­дый инди­вид с дет­ства вынуж­ден счи­тать­ся куда более осмот­ри­тель­но, неже­ли с тре­бо­ва­ни­я­ми сво­е­го соб­ствен­но­го еди­нич­но­го тела, с его мимо­лет­ны­ми и слу­чай­ны­ми состояниями.

Как бы сам Пла­тон ни тол­ко­вал далее про­ис­хож­де­ние этих без­лич­ных все­об­щих про­об­ра­зов-схем всех мно­го­об­раз­но варьи­ру­ю­щих­ся еди­нич­ных состо­я­ний «души», выде­лил он их в осо­бую кате­го­рию совер­шен­но спра­вед­ли­во, на бес­спор­но-фак­ти­че­ском осно­ва­нии: все это — все­об­щие нор­мы той куль­ту­ры, внут­ри кото­рой про­сы­па­ет­ся к созна­тель­ной жиз­ни отдель­ный инди­вид и тре­бо­ва­ния кото­рой он вынуж­ден усва­и­вать как обя­за­тель­ный для себя закон сво­ей соб­ствен­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти. Это и нор­мы быто­вой куль­ту­ры, и грам­ма­ти­че­ски-син­так­си­че­ские нор­мы язы­ка, на кото­ром он учит­ся гово­рить, и «зако­ны госу­дар­ства», в кото­ром он родил­ся, и нор­мы мыш­ле­ния о вещах окру­жа­ю­ще­го его с дет­ства мира и т. д. и т. п. Все эти нор­ма­тив­ные схе­мы он дол­жен усва­и­вать как неко­то­рую, явно отлич­ную от него само­го (и от его соб­ствен­но­го моз­га, разу­ме­ет­ся) осо­бую «дей­стви­тель­ность», в самой себе к тому же стро­го орга­ни­зо­ван­ную. Выде­лив явле­ния этой осо­бой дей­стви­тель­но­сти, неве­до­мой живот­но­му и чело­ве­ку в пер­во­быт­но-есте­ствен­ном состо­я­нии, в спе­ци­аль­ную кате­го­рию, Пла­тон и поста­вил перед чело­ве­че­ством реаль­ную и очень нелег­кую про­бле­му — про­бле­му «при­ро­ды» этих свое­об­раз­ных явле­ний, при­ро­ды мира «идей», иде­аль­но­го мира, про­бле­му, кото­рая не име­ет ниче­го обще­го с про­бле­мой устрой­ства чело­ве­че­ско­го тела, тем более устрой­ства одно­го из орга­нов это­го тела — устрой­ства моз­га. Это про­сто-напро­сто не та про­бле­ма, не тот круг явле­ний, кото­рый заин­те­ре­су­ет физио­ло­гов, как совре­мен­ных Пла­то­ну, так и нынешних.

Мож­но, конеч­но, назвать «иде­аль­ным» что-то дру­гое, напри­мер «ней­ро­ди­на­ми­че­ский сте­рео­тип опре­де­лен­но­го, хотя еще и крайне сла­бо иссле­до­ван­но­го, типа», но от тако­го пере­име­но­ва­ния ни на мил­ли­метр не дви­нет­ся впе­ред реше­ние той про­бле­мы, кото­рую дей­стви­тель­но очер­тил, обо­зна­чив ее сло­вом «иде­аль­ное», фило­соф Пла­тон, то есть пони­ма­ние того само­го кру­га фак­тов, ради чет­ко­го обо­зна­че­ния кото­ро­го он это сло­во ввел.

Прав­да, позд­нее (и имен­но в рус­ле одно­бо­ко­го эмпи­риз­ма — Локк, Берк­ли, Юм и их наслед­ни­ки) сло­веч­ко «идея» и про­из­вод­ное от него при­ла­га­тель­ное «иде­аль­ное» опять пре­вра­ти­лись в про­стое соби­ра­тель­ное назва­ние для любо­го пси­хи­че­ско­го фено­ме­на, для любо­го, хотя бы и мимо­лет­но­го, пси­хи­че­ско­го состо­я­ния отдель­ной «души», и это сло­во­упо­треб­ле­ние тоже при­об­ре­ло силу доста­точ­но устой­чи­вой тра­ди­ции, дожив­шей, как мы видим, и до наших дней. Но это было свя­за­но как раз с тем, что узко эмпи­ри­че­ская тра­ди­ция в фило­со­фии про­сто-напро­сто устра­ня­ет реаль­ную про­бле­му, выстав­лен­ную Пла­то­ном, не пони­мая ее дей­стви­тель­ной сути и про­сто отма­хи­ва­ясь от нее как от бес­поч­вен­ной выдум­ки. Поэто­му и сло­веч­ко «иде­аль­ное» зна­чит тут: суще­ству­ю­щее «не на самом деле», а толь­ко в вооб­ра­же­нии, толь­ко в виде пси­хи­че­ско­го состо­я­ния отдель­ной личности.

Эта и тер­ми­но­ло­ги­че­ская, и тео­ре­ти­че­ская пози­ция креп­ко свя­за­на с тем пред­став­ле­ни­ем, буд­то «на самом деле» суще­ству­ют лишь отдель­ные, еди­нич­ные, чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мые «вещи», а вся­кое все­об­щее есть лишь фан­том вооб­ра­же­ния, лишь пси­хи­че­ский (либо пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ский) фено­мен, и оправ­да­но лишь постоль­ку, посколь­ку он сно­ва и сно­ва повто­ря­ет­ся во мно­гих (или даже во всех) актах вос­при­я­тия еди­нич­ных вещей еди­нич­ным же инди­ви­дом и вос­при­ни­ма­ет­ся этим инди­ви­дом как неко­то­рое «сход­ство» мно­гих чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мых вещей, как тож­де­ство пере­жи­ва­е­мых отдель­ной лич­но­стью сво­их соб­ствен­ных пси­хи­че­ских состояний.

Тупи­ки, в кото­рые заво­дит фило­со­фию эта немуд­ре­ная пози­ция, хоро­шо извест­ны каж­до­му, кто хоть сколь­ко-нибудь зна­ком с кри­ти­кой одно­бо­ко­го эмпи­риз­ма пред­ста­ви­те­ля­ми немец­кой клас­си­че­ской фило­со­фии, и пото­му нет нуж­ды эту кри­ти­ку вос­про­из­во­дить. Отме­тим, одна­ко, то обсто­я­тель­ство, что инте­ре­сы кри­ти­ки это­го взгля­да по суще­ству, а вовсе не тер­ми­но­ло­ги­че­ские капри­зы, выну­ди­ли Кан­та, Фих­те, Шел­лин­га и Геге­ля отверг­нуть эмпи­ри­че­ское тол­ко­ва­ние «иде­аль­но­го» и обра­тить­ся к спе­ци­аль­но-тео­ре­ти­че­ско­му ана­ли­зу это­го важ­ней­ше­го поня­тия. Дело в том, что про­стое отож­деств­ле­ние «иде­аль­но­го» с «пси­хи­че­ским вооб­ще», обыч­ное для 17 – 18 веков, не дава­ло воз­мож­но­сти даже про­сто чет­ко сфор­му­ли­ро­вать спе­ци­аль­но-фило­соф­скую про­бле­му, нащу­пан­ную уже Пла­то­ном, — про­бле­му объ­ек­тив­но­сти все­об­ще­го зна­ния, объ­ек­тив­но­сти все­об­щих (тео­ре­ти­че­ских) опре­де­ле­ний дей­стви­тель­но­сти, т. е. при­ро­ду фак­та их абсо­лют­ной неза­ви­си­мо­сти от чело­ве­ка и чело­ве­че­ства, от спе­ци­аль­но­го устрой­ства чело­ве­че­ско­го орга­низ­ма, его моз­га и его пси­хи­ки с ее инди­ви­ду­аль­но-мимо­лет­ны­ми состо­я­ни­я­ми, — ина­че гово­ря, про­бле­му истин­но­сти все­об­ще­го зна­ния, пони­ма­е­мо­го как закон позна­ния, оста­ю­щий­ся инва­ри­ант­ным во всех мно­го­об­раз­ных изме­не­ни­ях «пси­хи­че­ских состо­я­ний» — и не толь­ко «отдель­ной лич­но­сти», а и целых духов­ных фор­ма­ций, эпох и народов.

Соб­ствен­но, толь­ко здесь про­бле­ма «иде­аль­но­го» и была постав­ле­на во всем ее дей­стви­тель­ном объ­е­ме и во всей ее диа­лек­ти­че­ской остро­те, как про­бле­ма отно­ше­ния иде­аль­но­го вооб­ще к мате­ри­аль­но­му вообще.

Пока под «иде­аль­ным» пони­ма­ет­ся все то, и толь­ко то, что име­ет место в инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­ке, в инди­ви­ду­аль­ном созна­нии, в голо­ве отдель­но­го инди­ви­да, а все осталь­ное отно­сит­ся в руб­ри­ку «мате­ри­аль­но­го» (это­го тре­бу­ет эле­мен­тар­ная логи­ка), к цар­ству «мате­ри­аль­ных явле­ний», к кое­му при­над­ле­жат солн­це и звез­ды, горы и реки, ато­мы и хими­че­ские эле­мен­ты и все про­чие чисто при­род­ные явле­ния, эта клас­си­фи­ка­ция вынуж­де­на отно­сить и все веще­ствен­но зафик­си­ро­ван­ные (опред­ме­чен­ные) фор­мы обще­ствен­но­го созна­ния, все исто­ри­че­ски сло­жив­ши­е­ся и соци­аль­но-уза­ко­нен­ные пред­став­ле­ния людей о дей­стви­тель­ном мире, об объ­ек­тив­ной реальности.

Кни­га, ста­туя, ико­на, чер­теж, золо­тая моне­та, цар­ская коро­на, зна­мя, теат­раль­ное зре­ли­ще и орга­ни­зу­ю­щий его дра­ма­ти­че­ский сюжет — все это пред­ме­ты, и суще­ству­ю­щие конеч­но же вне инди­ви­ду­аль­ной голо­вы, и вос­при­ни­ма­е­мые этой голо­вой (сот­ня­ми таких голов) как внеш­ние, чув­ствен­но-созер­ца­е­мые, телес­но-ося­за­е­мые «объ­ек­ты».

Одна­ко, если вы на этом осно­ва­нии отне­се­те, ска­жем, «Лебе­ди­ное озе­ро» или «Коро­ля Лира» в раз­ряд мате­ри­аль­ных явле­ний, вы совер­ши­те прин­ци­пи­аль­ную фило­соф­ско-тео­ре­ти­че­скую ошиб­ку. Теат­раль­ное пред­став­ле­ние — это имен­но пред­став­ле­ние. В самом точ­ном и стро­гом смыс­ле это­го сло­ва — в том смыс­ле, что в нем пред­став­ле­но нечто иное, нечто дру­гое. Что?

«Моз­го­вые ней­ро­ди­на­ми­че­ские про­цес­сы», совер­шив­ши­е­ся когда-то в голо­вах П. И. Чай­ков­ско­го и Вилья­ма Шекс­пи­ра? «Мимо­лет­ные пси­хи­че­ские состо­я­ния отдель­ной лич­но­сти» или «лич­но­стей» (режис­се­ра и акте­ров)? Или что-то более существенное?

Гегель на этот вопрос отве­тил бы: «суб­стан­ци­аль­ное содер­жа­ние эпо­хи», то бишь духов­ная фор­ма­ция в ее суще­ствен­ной опре­де­лен­но­сти. И такой ответ, несмот­ря на весь иде­а­лизм, лежа­щий в его осно­ве, был бы гораз­до вер­нее, глуб­же и, глав­ное, бли­же к мате­ри­а­ли­сти­че­ско­му взгля­ду на вещи, на при­ро­ду тех свое­об­раз­ных явле­ний, о кото­рых тут идет речь, — о «вещах», в теле кото­рых ося­за­е­мо пред­став­ле­но нечто дру­гое, неже­ли они сами.

Что? Что такое это «нечто», пред­став­лен­ное в чув­ствен­но-созер­ца­е­мом теле дру­гой вещи (собы­тия, про­цес­са и т. д.)?

С точ­ки зре­ния после­до­ва­тель­но­го мате­ри­а­лиз­ма этим «нечто» может быть толь­ко дру­гой мате­ри­аль­ный объ­ект. Ибо с точ­ки зре­ния после­до­ва­тель­но­го мате­ри­а­лиз­ма в мире вооб­ще нет и не может быть ниче­го, кро­ме дви­жу­щей­ся мате­рии, кро­ме бес­ко­неч­ной сово­куп­но­сти мате­ри­аль­ных тел, собы­тий, про­цес­сов и состояний.

Под «иде­аль­но­стью» или «иде­аль­ным» мате­ри­а­лизм и обя­зан иметь в виду то очень свое­об­раз­ное и то стро­го фик­си­ру­е­мое соот­но­ше­ние меж­ду, по край­ней мере, дву­мя мате­ри­аль­ны­ми объ­ек­та­ми (веща­ми, про­цес­са­ми, собы­ти­я­ми, состо­я­ни­я­ми), внут­ри кото­ро­го один мате­ри­аль­ный объ­ект, оста­ва­ясь самим собой, высту­па­ет в роли пред­ста­ви­те­ля дру­го­го объ­ек­та, а еще точ­нее — все­об­щей при­ро­ды это­го дру­го­го объ­ек­та, все­об­щей фор­мы и зако­но­мер­но­сти это­го дру­го­го объ­ек­та, оста­ю­щей­ся инва­ри­ант­ной во всех его изме­не­ни­ях, во всех его эмпи­ри­че­ски-оче­вид­ных вариациях.

Несо­мнен­но, что «иде­аль­ное», пони­ма­е­мое так, т. е. как все­об­щая фор­ма и закон суще­ство­ва­ния и изме­не­ния мно­го­об­раз­ных, эмпи­ри­че­ски-чув­ствен­но дан­ных чело­ве­ку явле­ний, в сво­ем «чистом виде» выяв­ля­ет­ся и фик­си­ру­ет­ся толь­ко в исто­ри­че­ски сло­жив­ших­ся фор­мах духов­ной куль­ту­ры, в соци­аль­но-зна­чи­мых фор­мах сво­е­го выра­же­ния (сво­е­го «суще­ство­ва­ния»). А не в виде «мимо­лет­ных состо­я­ний пси­хи­ки отдель­ной лич­но­сти», как ее далее ни тол­куй — спи­ри­ту­а­ли­сти­че­ски-бес­те­лес­но на манер Декар­та или Фих­те, или же гру­бо-физи­каль­но, как «мозг», на манер Каба­ни­са или Бюх­не­ра — Молешотта.

Вот эта-то сфе­ра явле­ний — кол­лек­тив­но сози­да­е­мый людь­ми мир духов­ной куль­ту­ры, внут­ри себя орга­ни­зо­ван­ный и рас­чле­нен­ный мир исто­ри­че­ски скла­ды­ва­ю­щих­ся и соци­аль­но-зафик­си­ро­ван­ных («уза­ко­нен­ных») все­об­щих пред­став­ле­ний людей о «реаль­ном» мире — и про­ти­во­сто­ит инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­ке как неко­то­рый очень осо­бый и свое­об­раз­ный мир, как «иде­аль­ный мир вооб­ще», как «иде­а­ли­зо­ван­ный» мир.

«Иде­аль­ное», пони­ма­е­мое так, конеч­но же не может уже быть пред­став­ле­но про­сто как мно­го­крат­но повто­рен­ная инди­ви­ду­аль­ная пси­хи­ка, так как оно «кон­сти­ту­и­ру­ет­ся» в осо­бую «чув­ствен­но-сверх­чув­ствен­ную» реаль­ность, в соста­ве кото­рой обна­ру­жи­ва­ет­ся мно­гое такое, чего в каж­дой инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­ке, взя­той порознь, нет и быть не может.

Тем не менее это — мир пред­став­ле­ний, а не дей­стви­тель­ный (мате­ри­аль­ный) мир, как и каким он суще­ству­ет до, вне и неза­ви­си­мо от чело­ве­ка и чело­ве­че­ства. Это — дей­стви­тель­ный (мате­ри­аль­ный) мир, как и каким он пред­став­лен в исто­ри­че­ски сло­жив­шем­ся и исто­ри­че­ски изме­ня­ю­щем­ся обще­ствен­ном (– кол­лек­тив­ном) созна­нии людей, в «кол­лек­тив­ном» без­лич­ном «разу­ме», в исто­ри­че­ски сло­жив­ших­ся фор­мах выра­же­ния это­го «разу­ма». В част­но­сти — в язы­ке, в его сло­вар­ном запа­се, в его грам­ма­ти­че­ских и син­так­си­че­ских схе­мах свя­зы­ва­ния слов. Но не толь­ко в язы­ке, а и во всех дру­гих фор­мах выра­же­ния обще­ствен­но зна­чи­мых пред­став­ле­ний, во всех дру­гих фор­мах пред­став­ле­ния. В том чис­ле и в виде балет­но­го пред­став­ле­ния, обхо­дя­ще­го­ся, как извест­но, без сло­вес­но­го текста.

Немец­кая клас­си­че­ская фило­со­фия пото­му-то и сде­ла­ла огром­ный шаг впе­ред в науч­ном ура­зу­ме­нии при­ро­ды «иде­аль­но­сти» (в ее дей­стви­тель­ном прин­ци­пи­аль­ном про­ти­во­сто­я­нии все­му мате­ри­аль­но­му — в том чис­ле и тому мате­ри­аль­но­му орга­ну чело­ве­че­ско­го тела, с помо­щью кое­го «иде­а­ли­зи­ру­ет­ся» реаль­ный мир, т. е. моз­гу, заклю­чен­но­му в голо­ве чело­ве­ка), что впер­вые после Пла­то­на пере­ста­ла пони­мать «иде­аль­ность» так узко пси­хо­ло­ги­че­ски, как англий­ский эмпи­ризм, и хоро­шо поня­ла, что иде­аль­ное вооб­ще ни в коем слу­чае не может быть све­де­но к про­стой сум­ме «пси­хи­че­ских состо­я­ний отдель­ных лиц» и тем самым истол­ко­ва­но про­сто как соби­ра­тель­ное назва­ние для этих «состо­я­ний».

Эта мысль у Геге­ля доста­точ­но чет­ко выра­же­на в той фор­ме, что «дух вооб­ще», в пол­ном объ­е­ме это­го поня­тия — как «все­об­щий дух», как «объ­ек­тив­ный дух», тем более как «абсо­лют­ный дух», — ни в коем слу­чае не может быть ни пред­став­лен, ни понят как мно­го­крат­но повто­рен­ная еди­нич­ная «душа», то бишь «пси­хи­ка». И если про­бле­ма «иде­аль­но­сти» вооб­ще сов­па­да­ет с про­бле­мой «духов­но­го вооб­ще», то «духов­ное» (– «иде­аль­ное») вооб­ще и про­ти­во­сто­ит «при­род­но­му» не как отдель­ная душа — «все­му осталь­но­му», а как неко­то­рая куда более устой­чи­вая и проч­ная реаль­ность, сохра­ня­ю­ща­я­ся несмот­ря на то, что отдель­ные души воз­ни­ка­ют и исче­за­ют, ино­гда остав­ляя в ней след, а ино­гда и бес­след­но, даже не кос­нув­шись «иде­аль­но­сти», «духа»!

Гегель поэто­му и видит заслу­гу Пла­то­на перед фило­со­фи­ей в том, что тут «реаль­ность духа, посколь­ку он про­ти­во­по­ло­жен при­ро­де, пред­ста­ла в ее выс­шей прав­де, пред­ста­ла имен­но орга­ни­за­ци­ей неко­то­ро­го госу­дар­ства»[6], а не орга­ни­за­ци­ей неко­то­рой еди­нич­ной души, пси­хи­ки отдель­но­го лица, тем более — отдель­но­го мозга.

(Заме­тим в скоб­ках, что под «госу­дар­ством» Гегель — как и Пла­тон — пони­ма­ет в дан­ном слу­чае вовсе не толь­ко извест­ную поли­ти­че­ски-пра­во­вую орга­ни­за­цию, не госу­дар­ство в совре­мен­ном смыс­ле это­го тер­ми­на {толь­ко}, а всю вооб­ще сово­куп­ность соци­аль­ных уста­нов­ле­ний, регла­мен­ти­ру­ю­щих жиз­не­де­я­тель­ность инди­ви­да — и в ее быто­вых, и нрав­ствен­ных, и интел­лек­ту­аль­ных, и эсте­ти­че­ских про­яв­ле­ни­ях, — сло­вом, все то, что состав­ля­ет свое­об­раз­ную куль­ту­ру «неко­то­ро­го поли­са», горо­да-госу­дар­ства, все то, что ныне назы­ва­ет­ся куль­ту­рой наро­да вооб­ще или его «духов­ной куль­ту­рой» в осо­бен­но­сти, — зако­ны жиз­ни дан­но­го поли­са вооб­ще; о «зако­нах» в этом смыс­ле и рас­суж­да­ет пла­то­нов­ский Сократ. Это нуж­но иметь в виду, что­бы вер­но понять смысл геге­лев­ской похва­лы Платону.)

Пока же вопрос об отно­ше­нии «иде­аль­но­го» к «реаль­но­му» пони­ма­ет­ся узко пси­хо­ло­ги­че­ски, как вопрос об отно­ше­нии отдель­ной души с ее состо­я­ни­я­ми «ко все­му осталь­но­му», он попро­сту не может быть даже пра­виль­но и чет­ко постав­лен, не то что решен. Дело в том, что в раз­ряд это­го «все­го осталь­но­го», т. е. мате­ри­аль­но­гореаль­но­го, авто­ма­ти­че­ски попа­да­ет уже дру­гая такая же отдель­ная «душа», тем более — вся сово­куп­ность таких «душ», орга­ни­зо­ван­ная в неко­то­рую еди­ную духов­ную фор­ма­цию, — духов­ная куль­ту­ра дан­но­го наро­да, госу­дар­ства или целой эпо­хи, ни в коем слу­чае, даже в пре­де­ле, не могу­щая быть поня­той в каче­стве мно­го­крат­но повто­рен­ной «отдель­ной души», ибо в дан­ном слу­чае оче­вид­но, что «целое» несво­ди­мо к сум­ме сво­их «состав­ных частей», не есть про­сто мно­го­крат­но повто­рен­ная «состав­ная часть». Замыс­ло­ва­тая фор­ма готи­че­ско­го собо­ра совсем не похо­жа на фор­му кир­пи­ча, из мно­же­ства кото­рых он постро­ен, — то же и тут.

К тому же каж­дой отдель­ной душе уже дру­гая такая же душа нико­гда и нико­им обра­зом непо­сред­ствен­но, как «иде­аль­ное», и не дана, она про­ти­во­сто­ит ей лишь в виде сово­куп­но­сти сво­их ося­за­е­мо-телес­ных, непо­сред­ствен­но-мате­ри­аль­ных про­яв­ле­ний — хотя бы в виде жестов, мими­ки, слов или поступ­ков или, в наше вре­мя, еще и рисун­ков осцил­ло­грамм, гра­фи­че­ски изоб­ра­жа­ю­щих элек­тро­хи­ми­че­скую актив­ность моз­га. Но ведь это уже не «иде­аль­ное», а его внеш­нее телес­ное выра­же­ние, про­яв­ле­ние, так ска­зать, «про­ек­ция» на мате­рию, нечто «мате­ри­аль­ное». А соб­ствен­но иде­аль­ное, соглас­но это­му пред­став­ле­нию, нали­че­ству­ет как тако­вое лишь в интро­спек­ции, лишь в само­на­блю­де­нии «отдель­ной души», лишь как интим­ное пси­хи­че­ское состо­я­ние одной-един­ствен­ной, и имен­но «моей», лич­но­сти. Пото­му-то для эмпи­риз­ма вооб­ще роко­вой и прин­ци­пи­аль­но нераз­ре­ши­мой ока­зы­ва­ет­ся уже пре­сло­ву­тая про­бле­ма «дру­го­го Я» — «а есть ли оно вооб­ще?». После­до­ва­тель­ный эмпи­ризм по этой при­чине и не может до наших дней выка­раб­кать­ся из тупи­ка солип­сиз­ма и вынуж­ден при­ни­мать эту глу­пей­шую фило­соф­скую уста­нов­ку в каче­стве созна­тель­но уста­нав­ли­ва­е­мо­го прин­ци­па — «мето­до­ло­ги­че­ский солип­сизм» Рудоль­фа Кар­на­па и всех его — может быть, и не столь откро­вен­ных — последователей.

Имен­но поэто­му до кон­ца про­ве­ден­ный эмпи­ризм наших дней (нео­по­зи­ти­визм) и объ­явил вопрос об отно­ше­нии иде­аль­но­го вооб­ще к мате­ри­аль­но­му вооб­ще, то есть един­ствен­но гра­мот­но постав­лен­ный вопрос, — «псев­до­про­бле­мой». Да, на такой зыб­кой поч­ве, как «пси­хи­че­ские состо­я­ния отдель­ной лич­но­сти», этот вопрос нель­зя даже поста­вить, нель­зя даже вра­зу­ми­тель­но сфор­му­ли­ро­вать. Невоз­мож­ным ста­но­вит­ся и самое поня­тие «иде­аль­ное вооб­ще» (как и «мате­ри­аль­ное вооб­ще»), — оно тол­ку­ет­ся как «псев­до­по­ня­тие», как поня­тие без «дено­та­та», без пред­ме­та, как тео­ре­ти­че­ская фик­ция, как науч­но неопре­де­ли­мый мираж, как, в луч­шем слу­чае, тер­пи­мая гипо­те­за, как тра­ди­ци­он­ный «обо­рот речи» или «модус языка».

Сво­е­го сколь­ко-нибудь чет­ко очер­чен­но­го тео­ре­ти­че­ско­го содер­жа­ния тер­мин «иде­аль­ное» (как и «мате­ри­аль­ное») тем самым без остат­ка лиша­ет­ся. Он пере­ста­ет быть обо­зна­че­ни­ем опре­де­лен­ной сфе­ры (кру­га) явле­ний и ста­но­вит­ся при­ме­ни­мым к любо­му явле­нию, посколь­ку это любое явле­ние нами «осо­зна­ет­ся», «пси­хи­че­ски пере­жи­ва­ет­ся», посколь­ку мы его видим, слы­шим, ося­за­ем, обню­хи­ва­ем или обли­зы­ва­ем … И это же — любое — явле­ние мы впра­ве «обо­зна­чать как мате­ри­аль­ное», если мы «име­ем в виду», что мы видим его — имен­но что-то иное, неже­ли мы сами со сво­и­ми пси­хи­че­ски­ми состо­я­ни­я­ми, посколь­ку мы вос­при­ни­ма­ем это явле­ние «как нечто отлич­ное от нас самих». А «само по себе», т. е. неза­ви­си­мо от того, что мы «име­ем в виду», ника­кое явле­ние нель­зя отно­сить ни в ту, ни в дру­гую кате­го­рию. Любое явле­ние «в одном отно­ше­нии иде­аль­но, а в дру­гом — мате­ри­аль­но», «в одном смыс­ле мате­ри­аль­но, а в дру­гом — идеально».

И преж­де все­го, созна­ние во всех его про­яв­ле­ни­ях. То оно иде­аль­но, то оно мате­ри­аль­но. С какой сто­ро­ны посмот­реть. В одном смыс­ле и отно­ше­нии — иде­аль­но, в дру­гом смыс­ле и отно­ше­нии — материально.

Послу­ша­ем одно­го из актив­ных сто­рон­ни­ков этой точ­ки зрения.

«Созна­ние иде­аль­но и по фор­ме и по содер­жа­нию, если иметь в виду, во-пер­вых, его пси­хи­че­скую фор­му, соот­не­сен­ную с позна­ва­е­мым (отра­жа­е­мым) содер­жа­ни­ем (содер­жа­ни­ем мате­ри­аль­но­го мира как объ­ек­та отра­же­ния), и, во-вто­рых, созна­ва­е­мое содер­жа­ние сознания…

Созна­ние мате­ри­аль­но и по фор­ме и по содер­жа­нию, если иметь в виду дру­гую пару из толь­ко что наме­чен­ных сопо­став­ле­ний. Но кро­ме того, созна­ние мате­ри­аль­но по фор­ме и иде­аль­но по содер­жа­нию, в осо­бен­но­сти если иметь в виду соот­но­ше­ние мате­ри­аль­ной фор­мы в смыс­ле ней­ро­фи­зио­ло­ги­че­ских про­цес­сов и пси­хи­че­ско­го содер­жа­ния в смыс­ле „внут­рен­не­го мира“ субъекта.

Таким обра­зом, мно­гое зави­сит от того, что в том или ином слу­чае пони­мать под „фор­мой“ и под „содер­жа­ни­ем“. Соот­вет­ствен­но меня­ют­ся зна­че­ния „иде­аль­но­го“ и „мате­ри­аль­но­го“»[7].

Поня­тия «иде­аль­но­го» и «мате­ри­аль­но­го» при таком тол­ко­ва­нии пере­ста­ют быть тео­ре­ти­че­ски­ми кате­го­ри­я­ми, выра­жа­ю­щи­ми две стро­го опре­де­лен­ные кате­го­рии объ­ек­тив­но раз­ли­ча­ю­щих­ся явле­ний, и ста­но­вят­ся про­сто сло­веч­ка­ми, под кото­ры­ми каж­дый раз мож­но «иметь в виду» то одно, то дру­гое — смот­ря по обсто­я­тель­ствам и в зави­си­мо­сти от того, «что пони­мать» под эти­ми дру­ги­ми словечками.

Конеч­но, если под сло­вом «созна­ние» пони­мать не созна­ние, а «ней­ро­фи­зио­ло­ги­че­ские про­цес­сы», то созна­ние ока­зы­ва­ет­ся «мате­ри­аль­ным». А если под «ней­ро­фи­зио­ло­ги­че­ски­ми про­цес­са­ми» пони­мать созна­ние, то ней­ро­фи­зио­ло­ги­че­ские про­цес­сы вам при­дет­ся обо­зна­чать как насквозь иде­аль­ное явление.

Очень про­сто. Конеч­но, если под сло­вом «иде­аль­ное» иметь в виду мате­ри­аль­ное, то… полу­чит­ся то же самое, как если бы мы под сло­вом «мате­ри­аль­ное» ста­ли «иметь в виду» иде­аль­ное Что вер­но, то вер­но. Толь­ко эту игру в сло­ва уже никак не назо­вешь диа­лек­ти­кой, тем более — мате­ри­а­ли­сти­че­ской. Нель­зя все же забы­вать, что «иде­аль­ное» и «мате­ри­аль­ное» — это не про­сто «тер­ми­ны», кото­рым мож­но при­да­вать пря­мо про­ти­во­по­лож­ные зна­че­ния, а прин­ци­пи­аль­но про­ти­во­по­лож­ные кате­го­рии явле­ний, доста­точ­но стро­го и объ­ек­тив­но опре­де­лен­ных в науч­ной фило­со­фии, и что назвать созна­ние «мате­ри­аль­ным» — зна­чит осу­ще­ствить недо­пу­сти­мое сма­зы­ва­ние гра­ниц меж­ду тем и дру­гим, меж­ду иде­а­лиз­мом и мате­ри­а­лиз­мом. Это спе­ци­аль­но под­чер­ки­вал В. И. Ленин.

Реаль­ная про­бле­ма вза­им­но­го пре­вра­ще­ния «иде­аль­но­го» и «мате­ри­аль­но­го», совер­ша­ю­ще­го­ся в ходе реаль­но­го про­цес­са, — того само­го пре­вра­ще­ния, важ­ность иссле­до­ва­ния кото­ро­го наме­че­на Лени­ным, — здесь {чисто софи­сти­че­ски} под­ме­ня­ет­ся сло­вес­ной про­бле­мой, кото­рая, есте­ствен­но, и реша­ет­ся за счет чисто сло­вес­ных про­це­дур {~ фоку­сов}, за счет того, что в одном слу­чае «иде­аль­ным» име­ну­ет­ся то, что в дру­гом слу­чае назы­ва­ет­ся «мате­ри­аль­ным», и обратно.

Дей­стви­тель­ное мате­ри­а­ли­сти­че­ское реше­ние про­бле­мы в ее дей­стви­тель­ной поста­нов­ке (уже наме­ча­е­мой Геге­лем) было най­де­но, как извест­но, Марк­сом, кото­рый «имел в виду» совер­шен­но реаль­ный про­цесс, спе­ци­фи­че­ски свой­ствен­ный для чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти. Про­цесс, в ходе кото­ро­го мате­ри­аль­ная жиз­не­де­я­тель­ность обще­ствен­но­го чело­ве­ка начи­на­ет про­из­во­дить уже не толь­ко мате­ри­аль­ный, а и иде­аль­ный про­дукт, начи­на­ет про­из­во­дить акт иде­а­ли­за­ции дей­стви­тель­но­сти (про­цесс пре­вра­ще­ния «мате­ри­аль­но­го» — в «иде­аль­ное»), а затем уже, воз­ник­нув, «иде­аль­ное» ста­но­вит­ся важ­ней­шим ком­по­нен­том мате­ри­аль­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка, и начи­на­ет совер­шать­ся уже и про­ти­во­по­лож­ный пер­во­му про­цес­су — про­цесс мате­ри­а­ли­за­ции (опред­ме­чи­ва­ния, ове­ществ­ле­ния, «вопло­ще­ния») идеального.

Эти два реаль­но про­ти­во­по­лож­ных друг дру­гу про­цес­са в кон­це кон­цов замы­ка­ют­ся на более или менее чет­ко выра­жен­ные цик­лы, и конец одно­го про­цес­са ста­но­вит­ся нача­лом дру­го­го, про­ти­во­по­лож­но­го, что и при­во­дит в кон­це кон­цов к дви­же­нию по спи­ра­ле­об­раз­ной фигу­ре со все­ми выте­ка­ю­щи­ми отсю­да диа­лек­ти­че­ски­ми последствиями.

Очень важ­но то обсто­я­тель­ство, что этот про­цесс — про­цесс пре­вра­ще­ния «мате­ри­аль­но­го» в «иде­аль­ное», а затем и обрат­но, посто­ян­но замы­ка­ю­щий­ся «на себя», на новые и новые цик­лы, вит­ки спи­ра­ли, сугу­бо спе­ци­фи­чен для обще­ствен­но-исто­ри­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти человека.

Живот­но­му с его жиз­не­де­я­тель­но­стью он несвой­ствен и неве­дом — и пото­му ни о какой про­бле­ме «иде­аль­но­го» в при­ме­не­нии к живот­но­му, сколь угод­но высо­ко­раз­ви­то­му, речи все­рьез вести нельзя.

Хотя, само собой понят­но, высо­ко­раз­ви­тое живот­ное обла­да­ет пси­хи­кой, пси­хи­че­ской фор­мой отра­же­ния окру­жа­ю­щей его сре­ды оби­та­ния, и поэто­му при жела­нии «иде­аль­ное» мож­но запо­до­зрить и у живот­но­го. Если под «иде­аль­ным» пони­мать вооб­ще пси­хи­че­ское, а не толь­ко ту и имен­но ту свое­об­раз­ную фор­му, кото­рая свой­ствен­на лишь пси­хи­ке чело­ве­ка, обще­ствен­но-чело­ве­че­ско­му «духу», чело­ве­че­ской голо­ве.

Меж­ду тем у Марк­са речь идет имен­но об этом и толь­ко об этом, и под «иде­аль­ным» он пони­ма­ет вовсе не пси­хи­че­ское вооб­ще, а гораз­до более кон­крет­ное обра­зо­ва­ние — фор­му обще­ствен­но-чело­ве­че­ской психики.

Иде­аль­ное для Марк­са «есть не что иное, как мате­ри­аль­ное, пере­са­жен­ное в чело­ве­че­скую голо­ву и пре­об­ра­зо­ван­ное в ней»[8].

Нуж­но спе­ци­аль­но ого­во­рить, что это важ­ней­шее для пони­ма­ния Марк­со­вой пози­ции поло­же­ние мож­но вер­но понять толь­ко при том усло­вии, если «иметь в виду», что оно выска­за­но в кон­тек­сте поле­ми­ки с геге­лев­ским тол­ко­ва­ни­ем «иде­аль­но­го» и вне это­го совер­шен­но опре­де­лен­но­го кон­тек­ста свой кон­крет­ный смысл утрачивает.

И если упу­стить из виду этот кон­текст, т. е. суть прин­ци­пи­аль­но­го раз­ли­чия Марк­со­ва и геге­лев­ско­го тол­ко­ва­ния «иде­аль­но­го», и пре­вра­тить марк­сов­ское поло­же­ние в дефи­ни­цию «поня­тия иде­аль­но­го», то оно, это поло­же­ние, утра­тив свой дей­стви­тель­ный кон­крет­ный смысл, обре­тет совсем дру­гой, ему несвой­ствен­ный и в нем не заклю­чен­ный, т. е. будет истол­ко­ва­но совер­шен­но ложно.

Очень часто оно пони­ма­ет­ся (тол­ку­ет­ся) в вуль­гар­но-мате­ри­а­ли­сти­че­ском духе, и есте­ствен­но, сто­ит толь­ко понять под «чело­ве­че­ской голо­вой», о кото­рой идет речь у Марк­са, ана­то­мо-физио­ло­ги­че­ский орган тела осо­би вида homo sapiens, т. е. сово­куп­ность вполне мате­ри­аль­ных явле­ний, лока­ли­зо­ван­ных под череп­ной крыш­кой отдель­но­го инди­ви­да, то все осталь­ное полу­ча­ет­ся уже авто­ма­ти­че­ски. Фор­маль­ную воз­мож­ность такой интер­пре­та­ции совер­шен­но точ­но выявил и, выявив, отверг Тодор Павлов:

«Ино­гда тол­ку­ют его (иде­аль­ное. — Э. И.) бихе­ви­о­ри­сти­че­ски, при­чем пере­сад­ка и пере­ра­бот­ка при­ни­ма­ют­ся в смыс­ле чисто физио­ло­ги­че­ских или дру­гих мате­ри­аль­ных про­цес­сов. При таком тол­ко­ва­нии мыс­ли Марк­са ее мож­но свя­зать так­же и с авто­ма­ти­че­ским устрой­ством и функ­ци­о­ни­ро­ва­ни­ем раз­ных, состав­лен­ных чело­ве­ком или есте­ствен­ных управ­ля­ю­щих систем. В этом слу­чае пси­хи­че­ское, созна­ние, мыш­ле­ние, не гово­ря уже о твор­че­ском мыш­ле­нии, поис­ти­не ока­зы­ва­ют­ся поня­ти­я­ми ненуж­ны­ми»[9].

И, как пря­мое след­ствие тако­го тол­ко­ва­ния, «иде­аль­ное» начи­на­ет интер­пре­ти­ро­вать­ся в тер­ми­нах кибер­не­ти­ки, тео­рии инфор­ма­ции и про­чих физи­ко-мате­ма­ти­че­ских и тех­ни­че­ских дис­ци­плин, начи­на­ет изоб­ра­жать­ся как неко­то­рая раз­но­вид­ность «кода», как резуль­тат «коди­ро­ва­ния» и «пере­ко­ди­ро­ва­ния», пре­об­ра­зо­ва­ния одних «сиг­на­лов» в дру­гие «сиг­на­лы» и т. д. и т. п. Есте­ствен­но, что в рам­ки так пони­ма­е­мо­го «иде­аль­но­го» сра­зу же попа­да­ют бес­ко­неч­но мно­гие чисто мате­ри­аль­ные про­цес­сы и собы­тия, наблю­да­е­мые в бло­ках элек­тро­тех­ни­че­ских устройств, машин и аппа­ра­тов, а в кон­це кон­цов — все те чисто физи­че­ские явле­ния, кото­рые так или ина­че свя­за­ны фак­том воз­дей­ствия одной мате­ри­аль­ной систе­мы на дру­гую мате­ри­аль­ную систе­му, вызы­ва­ю­ще­го в этой дру­гой систе­ме неко­то­рые чисто мате­ри­аль­ные изменения.

В ито­ге от поня­тия «иде­аль­но­го» не оста­ет­ся и сле­да, и Тодор Пав­лов спра­вед­ли­во упре­ка­ет такой путь рас­суж­де­ния в том, что он бес­по­во­рот­но уво­дит в сто­ро­ну от того пред­ме­та раз­го­во­ра, о кото­ром шла речь у Марк­са, — от раз­го­во­ра об «иде­аль­ном», т. е. в край­ней абстракт­но­сти и неопре­де­лен­но­сти упо­треб­ля­е­мых при этом слов.

Не помо­гут в этом слу­чае и такие тер­ми­ны, как «изо­мор­физм», «гомо­мор­физм», «ней­ро­ди­на­ми­че­ская модель» и пр. Все это про­сто не про то, не о том пред­ме­те, не о той кон­крет­но пони­ма­е­мой кате­го­рии явле­ний, кото­рую Маркс обо­зна­чал тер­ми­ном «иде­аль­ное». Это про­сто про дру­гое, в луч­шем слу­чае — про те мате­ри­аль­ные пред­по­сыл­ки, без нали­чия кото­рых «иде­аль­ность», как спе­ци­фи­че­ская фор­ма отра­же­ния окру­жа­ю­ще­го мира чело­ве­че­ской голо­вой, не мог­ла бы воз­ник­нуть и осуществляться.

Но не про самое иде­аль­ное, не про тот свое­об­раз­ный про­дукт, кото­рый полу­ча­ет­ся в резуль­та­те «пере­сад­ки» и «пере­ра­бот­ки» мате­ри­аль­но­го чело­ве­че­ской, и толь­ко чело­ве­че­ской, голо­вой, не про те кон­крет­но-спе­ци­фи­че­ские фор­мы, в кото­рых «мате­ри­аль­ное вооб­ще» пред­став­ле­но в этом свое­об­раз­ней­шем про­дук­те чело­ве­че­ской жизнедеятельности.

Ибо в гра­мот­но-пони­ма­е­мую кате­го­рию «иде­аль­но­го» вхо­дят имен­но те, и толь­ко те фор­мы отра­же­ния, кото­рые спе­ци­фи­че­ски отли­ча­ют чело­ве­ка и совер­шен­но несвой­ствен­ны и неве­до­мы ника­ко­му живот­но­му, даже и обла­да­ю­ще­му весь­ма высо­ко­раз­ви­той выс­шей нерв­ной дея­тель­но­стью и пси­хи­кой. Имен­но эти, и толь­ко эти, спе­ци­фи­че­ские фор­мы отра­же­ния окру­жа­ю­ще­го мира чело­ве­че­ской голо­вой фило­со­фия как нау­ка все­гда и рас­смат­ри­ва­ла под назва­ни­ем «иде­аль­ных» форм пси­хи­че­ской дея­тель­но­сти, имен­но ради их отгра­ни­че­ния от всех про­чих она и сохра­ня­ла этот тер­мин. В про­тив­ном слу­чае это сло­во вооб­ще теря­ет свой кон­крет­но-науч­ный смысл, свое зна­че­ние науч­ной категории.

Тут точ­но такая же ситу­а­ция, как и с поня­ти­ем «труд». Пока поли­ти­че­ская эко­но­мия в лице сво­их клас­си­ков все­рьез ста­ра­лась разо­брать­ся в про­бле­ме сто­и­мо­сти, она под «тру­дом» совер­шен­но отчет­ли­во пони­ма­ла вез­де чело­ве­че­ский труд. Когда же бур­жу­аз­ная нау­ка обна­ру­жи­ла свое банк­рот­ство и окон­ча­тель­но запу­та­лась в нераз­ре­ши­мых про­ти­во­ре­чи­ях этой щекот­ли­вой про­бле­мы, она вынуж­де­на была встать на путь обес­смыс­ли­ва­ния фун­да­мен­таль­ных поня­тий тру­до­вой тео­рии сто­и­мо­сти. И тогда, сохра­нив тер­мин «труд», она ста­ла пони­мать под ним и рабо­ту осла, впря­жен­но­го в теле­гу, и рабо­ту вет­ра, вра­ща­ю­ще­го кры­лья мель­ни­цы, и рабо­ту пара, дви­жу­ще­го пор­шень, и вооб­ще рабо­ту всех сил при­ро­ды, кото­рые чело­век заста­вил слу­жить себе в про­цес­се сво­е­го тру­да, в про­цес­се «про­из­вод­ства стоимости»…

И солн­це и ветер ста­ли (в рам­ках этой кон­цеп­ции, разу­ме­ет­ся) про­из­во­дить «сто­и­мость». И чело­ве­че­ский труд — тоже, наравне с ними. Но «не толь­ко он», и глав­ным обра­зом не он.

То же самое и с «иде­аль­но­стью».

И совсем не слу­чай­но Маркс воз­вра­ща­ет­ся к про­бле­ме «иде­аль­но­го» как раз в свя­зи с про­бле­мой сто­и­мо­сти, фор­мы сто­и­мо­сти. Здесь эти про­бле­мы ока­за­лись завя­зан­ны­ми в один узел. Не рас­пу­тав одну, нель­зя было рас­пу­тать и другую.

Ибо фор­ма сто­и­мо­сти, как пока­зы­вал с бес­спор­ной оче­вид­но­стью самый при­дир­чи­вый тео­ре­ти­че­ский ана­лиз ее осо­бен­но­стей, ока­зы­ва­лась иде­аль­ной. В самом стро­гом и точ­ном смыс­ле это­го поня­тия и выра­жа­ю­ще­го сие поня­тие термина.

Дело в том что «фор­му сто­и­мо­сти» может при­ни­мать на себя любой чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мый пред­мет, удо­вле­тво­ря­ю­щий, пря­мо или кос­вен­но, чело­ве­че­скую потреб­ность, — любая «потре­би­тель­ная цен­ность». Это — непо­сред­ствен­но уни­вер­саль­ная фор­ма, совер­шен­но без­раз­лич­ная к любо­му чув­ствен­но-ося­за­е­мо­му мате­ри­а­лу сво­е­го «вопло­ще­ния», сво­ей «мате­ри­а­ли­за­ции». Фор­ма сто­и­мо­сти абсо­лют­но неза­ви­си­ма от осо­бен­но­стей «нату­раль­но­го тела» того това­ра, в кото­рый она «все­ля­ет­ся», в виде кото­ро­го она пред­став­ле­на. В том чис­ле и от денег, кото­рые тоже лишь выра­жа­ют, пред­став­ля­ют сво­им спе­ци­фи­че­ским телом эту зага­доч­ную реаль­ность, но ни в коем слу­чае не есть она сама. Она все­гда оста­ет­ся чем-то отлич­ным от любо­го мате­ри­аль­но­го, чув­ствен­но-ося­за­е­мо­го тела сво­е­го «вопло­ще­ния», от любой телес­ной реальности.

Сво­е­го соб­ствен­но­го мате­ри­аль­но­го тела у этой мисти­че­ски зага­доч­ной реаль­но­сти нет, и пото­му она с лег­ко­стью меня­ет одну мате­ри­аль­ную фор­му сво­е­го вопло­ще­ния на дру­гую, сохра­ня­ясь во всех сво­их «вопло­ще­ни­ях» и «мета­мор­фо­зах» и даже нара­щи­вая при этом свое «бес­те­лес­ное тело», управ­ляя судь­ба­ми и дви­же­ни­ем всех тех еди­нич­ных тел, в кото­рые она все­ля­лась, в кото­рые она на вре­мя «мате­ри­а­ли­зо­ва­лась». Вклю­чая тело человека.

Бук­валь­но все те харак­те­ри­сти­ки, кото­рые тра­ди­ци­он­ная фило­со­фия и тео­ло­гия при­пи­сы­ва­ли «душе»: уни­вер­саль­ность, бес­те­лес­ность, неуло­ви­мость для любых самых тон­чай­ших физи­ко-хими­че­ских спо­со­бов обна­ру­же­ния, и при этом все­мо­гу­щая сила пове­ле­вать судь­ба­ми вещей и людей — все это в виде опре­де­ле­ний фор­мы сто­и­мо­сти пред­сто­я­ло перед тео­ре­ти­че­ской мыс­лью как бес­спор­ная, ника­ко­му сомне­нию не под­ле­жа­щая, любое сомне­ние (даже декар­тов­ское, даже юмов­ское) выдер­жи­ва­ю­щая, реаль­ность. Объ­ек­тив­ность и в смыс­ле Кан­та, и в смыс­ле Пла­то­на, и в смыс­ле Гегеля.

А вот мета­фи­зи­че­ский (недиа­лек­ти­че­ский), тем более вуль­гар­ный, мате­ри­а­лизм попа­дал тут в весь­ма непри­ят­ное поло­же­ние. Более того, тут он тер­пел пол­ное тео­ре­ти­че­ское банк­рот­ство, попа­дал в тис­ки нераз­ре­ши­мой дилем­мы. Либо отри­цай суще­ство­ва­ние несо­мнен­но суще­ству­ю­щей объ­ек­тив­ной реаль­но­сти, либо иди на поклон к Пла­то­ну, а то и к Беркли.

Выби­рай — «сто­и­мость» не то, что «душа» попов и тео­ло­гов. Если «душу» еще с гре­хом попо­лам уда­ва­лось интер­пре­ти­ро­вать как мисти­че­ски-попов­ское обо­зна­че­ние вполне мате­ри­аль­но­го орга­на чело­ве­че­ско­го тела (моз­га), то уж в слу­чае со «сто­и­мо­стью» такое объ­яс­не­ние никак не проходило.

И не прой­дет, какие бы успе­хи ни запи­са­ло в свой актив есте­ствен­но­на­уч­ное иссле­до­ва­ние рабо­ты моз­га человека.

Фор­ма сто­и­мо­сти вооб­ще иде­аль­на. И это никак не зна­чит, что она суще­ству­ет лишь в созна­нии, внут­ри физио­ло­ги­че­ски тол­ку­е­мой «чело­ве­че­ской голо­вы», как пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ское явле­ние, как моз­го­вой, ней­ро­ди­на­ми­че­ский фено­мен опре­де­лен­но­го, «хотя еще и крайне мало иссле­до­ван­но­го», типа. Как раз такое объ­яс­не­ние и было бы сто­про­цент­но иде­а­ли­сти­че­ским объ­яс­не­ни­ем исто­рии, тол­ко­ва­ни­ем обще­ствен­но-исто­ри­че­ско­го про­цес­са, и при­том в его важ­ней­шей товар­но-капи­та­ли­сти­че­ской фазе, с точ­ки зре­ния самой глу­пой раз­но­вид­но­сти иде­а­лиз­ма — физио­ло­ги­че­ско­го иде­а­лиз­ма.

Нам очень хоте­лось бы задать дели­кат­ный вопрос Д. И. Дуб­ров­ско­му и И. С. Нар­ско­му: на какой путь они фило­соф­ски ори­ен­ти­ро­ва­ли бы поли­ти­че­скую эко­но­мию, столк­нув­шу­ю­ся с загад­кой иде­аль­но­сти фор­мы сто­и­мо­сти, если бы они про­дол­жа­ли наста­и­вать тут на сво­ем пони­ма­нии «иде­аль­но­сти», на сво­ем отве­те на вопрос — что такое иде­аль­ное и где его искать?

Конеч­но же, гово­рить о каком-либо «иде­аль­ном» там, где нет чело­ве­ка с его, чело­ве­че­ской, «голо­вой», недо­пу­сти­мо и неле­по с точ­ки зре­ния не толь­ко мате­ри­а­лиз­ма Марк­са, но и любо­го мате­ри­а­лиз­ма, отда­ю­ще­го себе отчет в сло­вах, кото­рые он употребляет.

Но это никак не зна­чит, что оно «нахо­дит­ся в голо­ве», в тол­ще коры моз­га, хотя без голо­вы и без моз­га и не суще­ству­ет, и тео­ре­ти­кам, не пони­ма­ю­щим этой раз­ни­цы, надо напом­нить и то бес­спор­ное обсто­я­тель­ство, что без чело­ве­ка с его чело­ве­че­ской голо­вой не суще­ству­ет не толь­ко «иде­аль­ное», но и вся сово­куп­ность мате­ри­аль­ных отно­ше­ний про­из­вод­ства. И даже сами про­из­во­ди­тель­ные силы.

Из ска­зан­но­го сле­ду­ет, насколь­ко точ­но и ост­ро фор­му­ли­ру­ет В. И. Ленин диа­лек­ти­ко-мате­ри­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние отно­ше­ний меж­ду мыш­ле­ни­ем и мозгом.

Мыс­лит чело­век с помо­щью моз­га — вот ленин­ская формула.

А не «мозг», как гово­рят и дума­ют одно­сто­ронне рас­суж­да­ю­щие на эту тему физио­ло­ги и кибер­не­ти­ки. И раз­ни­ца тут принципиальная.

Да, все дело в том, что мыс­лит не мозг, а с помо­щью моз­га — инди­вид, впле­тен­ный в сеть обще­ствен­ных отно­ше­ний, все­гда опо­сре­до­ван­ных мате­ри­аль­ны­ми веща­ми, создан­ны­ми чело­ве­ком для чело­ве­ка. Мозг же — это лишь мате­ри­аль­ный, ана­то­мо-физио­ло­ги­че­ский орган этой рабо­ты, рабо­ты мыш­ле­ния, то бишь духов­но­го тру­да. Про­дук­том этой спе­ци­аль­ной рабо­ты как раз и ока­зы­ва­ет­ся иде­аль­ное. А вовсе не мате­ри­аль­ные изме­не­ния внут­ри само­го мозга.

Тут отно­ше­ние точ­но такое же, как и отно­ше­ние чело­ве­ка и его соб­ствен­ной руки: рабо­та­ет не рука, а чело­век с помо­щью руки. И про­дукт его рабо­ты нахо­дит­ся вовсе не «в руке», не внут­ри нее, а в том веще­стве при­ро­ды, кото­рое при этом обра­ба­ты­ва­ет­ся, т. е. высту­па­ет как фор­ма вещи вне руки, а не фор­ма самой руки с ее пятью пальцами.

Точ­но то же и тут. Мыс­лит чело­век с помо­щью моз­га, но про­дукт этой рабо­ты — вовсе не мате­ри­аль­ные сдви­ги в систе­ме «цере­браль­ных струк­тур», а сдви­ги в систе­ме духов­ной куль­ту­ры, в ее фор­мах и струк­ту­рах, в систе­ме схем и обра­зов внеш­не­го мира.

Поэто­му, начер­тив (без­раз­лич­но, на бума­ге или толь­ко в вооб­ра­же­нии) окруж­ность или, ска­жем, пира­ми­ду, чело­век может иссле­до­вать этот иде­аль­ный гео­мет­ри­че­ский образ как осо­бый объ­ект, откры­вая в нем все новые и новые свой­ства, хотя он эти свой­ства туда созна­тель­но и не вкла­ды­вал. Иссле­ду­ет он при этом вовсе не свой­ства сво­е­го соб­ствен­но­го моз­га, не состо­я­ния моз­га и изме­не­ния, в нем совер­шив­ши­е­ся, а нечто совсем иное.

Иде­аль­ное — это схе­ма реаль­ной, пред­мет­ной дея­тель­но­сти чело­ве­ка, согла­су­ю­ща­я­ся с фор­мой вещи вне голо­вы, вне мозга.

Да, это имен­но схе­ма, и толь­ко схе­ма, а не сама дея­тель­ность в ее пло­ти и кро­ви. Одна­ко имен­но пото­му, и толь­ко пото­му, что это — схе­ма (образ) реаль­ной целе­со­об­раз­ной дея­тель­но­сти чело­ве­ка с веща­ми внеш­не­го мира, она и может быть пред­став­ле­на и рас­смот­ре­на как осо­бый, абсо­лют­но неза­ви­си­мый от устрой­ства «моз­га» и его спе­ци­фи­че­ских «состо­я­ний» объ­ект, как пред­мет осо­бой дея­тель­но­сти (духов­но­го тру­да, мыш­ле­ния), направ­лен­ной на изме­не­ние обра­за вещи, а не самой вещи, в этом обра­зе пред­мет­но пред­став­лен­ной. А это един­ствен­но и отли­ча­ет чисто иде­аль­ную дея­тель­ность от дея­тель­но­сти непо­сред­ствен­но материальной.

Думать же, что мате­ма­тик, иссле­дуя свой­ства шара или куба, рас­смат­ри­ва­ет при этом схе­му про­те­ка­ния собы­тий, про­те­ка­ю­щих в тол­ще его соб­ствен­но­го моз­га, схе­му ней­ро­ди­на­ми­че­ских про­цес­сов и т. п., — зна­чит ста­но­вить­ся обо­и­ми нога­ми на точ­ку зре­ния осо­бой раз­но­вид­но­сти субъ­ек­тив­но­го иде­а­лиз­ма — физио­ло­ги­че­ско­го иде­а­лиз­ма — в пони­ма­нии как иде­аль­но­го, так и материального.

И Д. И. Дуб­ров­ско­му не сле­до­ва­ло бы забы­вать, что «если бы кто-то вдруг глу­бо­ко усы­пил всех людей на десять минут, то в этом интер­ва­ле вре­ме­ни на нашей пла­не­те не суще­ство­ва­ло бы» не толь­ко иде­аль­но­го, а и про­цес­са про­из­вод­ства мате­ри­аль­ной жиз­ни с обу­слов­лен­ны­ми им про­из­вод­ствен­ны­ми отношениями.

Раз­ве же из это­го ост­ро­ум­но­го мыс­лен­но­го экс­пе­ри­мен­та сле­ду­ет вывод, буд­то мате­ри­аль­ные про­из­вод­ствен­ные отно­ше­ния суще­ству­ют лишь в созна­нии и лишь бла­го­да­ря созна­нию? По при­ня­той Д. И. Дуб­ров­ским логи­ке — сле­ду­ет. И сле­ду­ет по той про­стой при­чине, что прин­ци­пи­аль­ная гра­ни­ца меж­ду «иде­аль­ны­ми» и «мате­ри­аль­ны­ми» явле­ни­я­ми у него про­хо­дит совсем не там, где она про­ве­де­на раз и навсе­гда тео­ри­ей Марк­са, Энгель­са и Ленина.

Когда тео­ре­тик пишет кни­гу пером на бума­ге или с помо­щью пишу­щей машин­ки, он про­из­во­дит иде­аль­ный про­дукт, несмот­ря на то, что его рабо­та фик­си­ру­ет­ся в виде чув­ствен­но-ося­за­е­мых, зри­мых зако­рю­чек на этой бума­ге. Он совер­ша­ет духов­ный труд, и ни в коем слу­чае не мате­ри­аль­ный. Когда живо­пи­сец пишет кар­ти­ну, он созда­ет образ, а не ори­ги­нал. Когда чер­тит свой чер­теж инже­нер, он тоже не созда­ет еще ника­ко­го мате­ри­аль­но­го про­дук­та, он тоже совер­ша­ет лишь духов­ный труд и про­из­во­дит лишь иде­аль­ную — а не реаль­ную — маши­ну. И раз­ни­ца тут заклю­ча­ет­ся вовсе не в том, что созда­ние мате­ри­аль­но­го про­дук­та тре­бу­ет физи­че­ских уси­лий, а созда­ние иде­аль­но­го про­дук­та — лишь «духов­ных». Ниче­го похо­же­го. Любой скуль­птор ска­жет вам, что высечь ста­тую из гра­ни­та, создать скульп­тур­ный образ, физи­че­ски куда труд­нее, чем выткать аршин хол­ста или пошить сюр­тук. Дири­жер сим­фо­ни­че­ско­го оркест­ра про­ли­ва­ет пота не мень­ше, чем землекоп.

А раз­ве созда­ние мате­ри­аль­но­го про­дук­та не тре­бу­ет от рабо­че­го мак­си­маль­но­го напря­же­ния созна­ния и воли? Тре­бу­ет, и тем боль­ше­го, чем мень­ше лич­но­го смыс­ла име­ет для него про­цесс тру­да и его продукт.

Тем не менее одна кате­го­рия людей совер­ша­ет лишь духов­ный труд, созда­ю­щий лишь иде­аль­ный про­дукт и изме­ня­ю­щий лишь обще­ствен­ное созна­ние людей, а дру­гая кате­го­рия людей созда­ет про­дукт мате­ри­аль­ный, посколь­ку про­из­во­дит изме­не­ния в сфе­ре их мате­ри­аль­но­го бытия.

И в этом вся раз­ни­ца. Та самая раз­ни­ца меж­ду обще­ствен­ным быти­ем и обще­ствен­ным созна­ни­ем, меж­ду «мате­ри­аль­ным» и «иде­аль­ным», кото­рую впер­вые стро­го науч­но про­чер­ти­ли Маркс, Энгельс и Ленин и кото­рую никак не мог раз­гля­деть, напри­мер, А. А. Бог­да­нов, для кото­ро­го они сли­ва­лись в одно и то же на том осно­ва­нии, что и то и дру­гое суще­ству­ют неза­ви­си­мо от инди­ви­ду­аль­но­го созна­ния, вне инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­ки и оди­на­ко­во про­ти­во­сто­ят еди­нич­ной пси­хи­ке как «фор­мы соци­аль­но-орга­ни­зо­ван­но­го опы­та», как вполне без­лич­ные и совер­шен­но неза­ви­си­мые от капри­зов инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­ки все­об­щие «сте­рео­ти­пы».

То, что исто­ри­че­ски усто­яв­ши­е­ся сте­рео­ти­пы обще­ствен­но­го созна­ния со сти­хий­ной силой навя­зы­ва­ют­ся, как извне дей­ству­ю­щая сила, инди­ви­ду­аль­но­му созна­нию и актив­но фор­ми­ру­ют это лич­ное созна­ние по сво­е­му обра­зу и подо­бию, еще никак не дела­ет их мате­ри­аль­ны­ми фор­ма­ми, фор­ма­ми обще­ствен­но­го бытия. Они были и оста­ют­ся фор­ма­ми обще­ствен­но­го созна­ния, т. е. все­це­ло иде­аль­ны­ми фор­ма­ми.

Д. И. Дуб­ров­ский же {как и А. А. Бог­да­нов} тако­вы­ми их при­зна­вать не хочет, запи­сы­вая их в кате­го­рию мате­ри­аль­ных явле­ний. Сюда у него, есте­ствен­но, попа­да­ют и син­так­си­че­ские, и грам­ма­ти­че­ские фор­мы язы­ка, и пра­во­вые нор­мы регла­мен­та­ции инди­ви­ду­аль­ной воли госу­дар­ствен­ны­ми, спе­ци­аль­но на то постав­лен­ны­ми, учре­жде­ни­я­ми, и мно­гое, мно­гое дру­гое. Все, что не есть «моз­го­вые ней­ро­ди­на­ми­че­ские про­цес­сы опре­де­лен­но­го типа». Все, кро­ме них. В том чис­ле, разу­ме­ет­ся, и фор­ма сто­и­мо­сти.

Предо­став­ля­ем чита­те­лю судить, насколь­ко это пони­ма­ние может быть увя­за­но с акси­о­ма­ти­че­ски­ми поло­же­ни­я­ми мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го пони­ма­ния исто­рии и к каким выво­дам оно при­ве­ло бы в попыт­ках кри­ти­че­ски разо­брать­ся с анти­но­ми­я­ми сто­и­мо­сти, с зага­доч­ны­ми свой­ства­ми това­ра, этой «чув­ствен­но-сверх­чув­ствен­ной вещи».

Соглас­но тому «зна­че­нию», кото­рое при­да­ет сло­ву «иде­аль­ное» К. Маркс, фор­ма сто­и­мо­сти вооб­ще (а не толь­ко денеж­ная ее фор­ма) есть фор­ма «чисто идеальная».

И вовсе не на том осно­ва­нии, что она суще­ству­ет яко­бы толь­ко «в созна­нии», толь­ко в голо­ве това­ро­вла­дель­ца, а на осно­ва­нии как раз обрат­ном. Цена, или денеж­ная фор­ма сто­и­мо­сти, как и вся­кая фор­ма сто­и­мо­сти вооб­ще, иде­аль­на пото­му, что она совер­шен­но отлич­на от ося­за­е­мо-телес­ной фор­мы того това­ра, в кото­ром она пред­став­ле­на, — чита­ем мы в гла­ве «День­ги, или обра­ще­ние това­ров»[10].

Ины­ми сло­ва­ми, фор­ма сто­и­мо­сти иде­аль­на, хотя суще­ству­ет вне созна­ния чело­ве­ка, неза­ви­си­мо от него, в про­стран­стве вне голо­вы чело­ве­ка, в вещах, т. е. в самих това­рах, или, как выра­зил­ся Маркс, «так ска­зать, суще­ству­ет лишь в их голо­ве»[11].

Такое сло­во­упо­треб­ле­ние может очень силь­но оза­да­чить чита­те­ля, при­вык­ше­го к тер­ми­но­ло­гии попу­ляр­ных сочи­не­ний о мате­ри­а­лиз­ме и об отно­ше­нии мате­ри­аль­но­го к «иде­аль­но­му». «Иде­аль­ное», суще­ству­ю­щее вне голо­вы и вне созна­ния отдель­ных людей, как совер­шен­но объ­ек­тив­ная, от созна­ния и воли инди­ви­дов никак не зави­ся­щая дей­стви­тель­ность осо­бо­го рода, неви­ди­мая, неося­за­е­мая, чув­ствен­но не вос­при­ни­ма­е­мая и пото­му кажу­ща­я­ся им чем-то лишь «мыс­ли­мым», чем-то «сверх­чув­ствен­ным».

Чита­тель, несколь­ко более эру­ди­ро­ван­ный в обла­сти фило­со­фии, запо­до­зрит тут, может быть, Марк­са в ненуж­ном кокет­ни­ча­нии с геге­лев­ским язы­ком, с той «семан­ти­че­ской тра­ди­ци­ей», кото­рая свя­за­на с име­на­ми Пла­то­на, Шел­лин­га, Геге­ля, типич­ных пред­ста­ви­те­лей объ­ек­тив­но­го иде­а­лиз­ма, т. е. кон­цеп­ции, соглас­но кото­рой «иде­аль­ное» суще­ству­ет как осо­бый, вне и неза­ви­си­мо от чело­ве­ка суще­ству­ю­щий мир бес­те­лес­ных сущ­но­стей («идей»). Такой чита­тель, ско­рее все­го, упрек­нет Марк­са в непра­во­мер­ном, в «непра­виль­ном» исполь­зо­ва­нии тер­ми­на «иде­аль­ное», в геге­льян­ском «гипо­ста­зи­ро­ва­нии» явле­ний созна­ния и про­чих смерт­ных гре­хах, для мате­ри­а­ли­ста непростительных.

Меж­ду тем дело обсто­ит совсем не так про­сто. Дело вовсе не в тер­ми­но­ло­гии. Но посколь­ку тер­ми­но­ло­гия в нау­ке вооб­ще игра­ет очень нема­ло­важ­ную роль, Маркс исполь­зу­ет наиме­но­ва­ние «иде­аль­но­го» в зна­че­нии близ­ком к геге­лев­ско­му имен­но пото­му, что в нем гораз­до боль­ше смыс­ла, чем в попу­ляр­ном мни­мо­ма­те­ри­а­ли­сти­че­ском пони­ма­нии иде­аль­но­го, как фено­ме­на созна­ния, как чисто­го отправ­ле­ния моз­га. Дело в том, что умный (диа­лек­ти­че­ский) иде­а­лизм, како­вым явля­ет­ся иде­а­лизм Пла­то­на и Геге­ля, тут гораз­до бли­же к истине, неже­ли мате­ри­а­лизм попу­ляр­ный, поверх­ност­ный и вуль­гар­ный («глу­пый», как его назвал В. И. Ленин). Дело в том, что в геге­лев­ской систе­ме, хотя и в пере­вер­ну­том виде, все же нашел свое тео­ре­ти­че­ское выра­же­ние факт диа­лек­ти­че­ско­го пре­вра­ще­ния иде­аль­но­го в мате­ри­аль­ное и обрат­но, о кото­ром даже не подо­зре­ва­ет мета­фи­зи­че­ский {~ «глу­пый»} мате­ри­а­лизм, застре­ва­ю­щий на гру­бом, недиа­лек­ти­че­ском их противопоставлении.

Попу­ляр­ное пони­ма­ние иде­аль­но­го не подо­зре­ва­ет, какие ковар­ные ловуш­ки уго­то­ви­ла ему в дан­ном слу­чае диа­лек­ти­ка этих категорий.

Маркс же, про­шед­ший серьез­ную шко­лу геге­лев­ской диа­лек­ти­ки, не был столь наи­вен, как «попу­ляр­ные» мате­ри­а­ли­сты. Его мате­ри­а­лизм был обо­га­щен все­ми дости­же­ни­я­ми фило­соф­ской мыс­ли от Кан­та до Геге­ля. Этим и объ­яс­ня­ет­ся тот факт, что в геге­лев­ском пред­став­ле­нии об иде­аль­ной струк­ту­ре миро­зда­ния, суще­ству­ю­ще­го вне чело­ве­че­ской голо­вы (и вне созна­ния), он уви­дел не про­сто «иде­а­ли­сти­че­ский вздор», не про­сто фило­со­фи­че­ский вари­ант рели­ги­оз­ных ска­зок о боге (а толь­ко это и видел в геге­лев­ском пони­ма­нии иде­аль­но­го ста­рый, недиа­лек­ти­че­ский мате­ри­а­лизм), а иде­а­ли­сти­че­ски-пере­вер­ну­тое опи­са­ние дей­стви­тель­но­го отно­ше­ния «духа к при­ро­де», «иде­аль­но­го к мате­ри­аль­но­му», «мыш­ле­ния к бытию». Это нашло свое выра­же­ние и в терминологии.

Поэто­му крат­ко обри­су­ем ту исто­рию, кото­рую пере­жил тер­мин «иде­аль­ное» в исто­рии раз­ви­тия немец­кой клас­си­че­ской фило­со­фии от Кан­та до Геге­ля, и какую мораль сумел извлечь из этой исто­рии «умный» (т. е. диа­лек­ти­че­ский) мате­ри­а­лист Маркс.

Нача­лось все дело с того, что родо­на­чаль­ник немец­кой клас­си­че­ской фило­со­фии Имма­ну­ил Кант при­нял как исход­ное имен­но «попу­ляр­ное» тол­ко­ва­ние поня­тий «иде­аль­ное» и «реаль­ное» (дей­стви­тель­ное), так­же не подо­зре­вая еще, какие ловуш­ки он тем самым сам себе уготовил.

Автор «Кри­ти­ки чисто­го разу­ма» пояс­ня­ет свое пони­ма­ние это­го раз­ли­чия зна­ме­ни­тым при­ме­ром с «тале­ра­ми»: одно-де дело иметь сто тале­ров в кар­мане, а совсем дру­гое — лишь в созна­нии, лишь в вооб­ра­же­нии, лишь в меч­та­ни­ях, ины­ми сло­ва­ми — лишь иде­аль­ные талеры.

Этот при­мер игра­ет у Кан­та весь­ма серьез­ную роль, роль одно­го из аргу­мен­тов про­тив так назы­ва­е­мо­го «онто­ло­ги­че­ско­го дока­за­тель­ства бытия бога»: нель­зя от нали­чия пред­ме­та в созна­нии умо­за­клю­чать к бытию пред­ме­та вне созна­ния. В созна­нии людей бог есть, но из это­го никак не сле­ду­ет, что бог есть и на самом деле, вне созна­ния. Ведь мало ли чего в созна­нии людей нет! Есть там и кен­тав­ры, и ведь­мы, и при­ви­де­ния, и дра­ко­ны о семи головах.

В каче­стве явле­ний созна­ния («иде­аль­ных фено­ме­нов») суще­ству­ют ведь и зеле­ные чер­ти, хотя каж­дый трез­вый обы­ва­тель пре­крас­но зна­ет, что на самом деле — вне созна­ния пере­пив­ше­го­ся алко­го­ли­ка — их нет, и что за зеле­ных чер­тей он при­ни­ма­ет совсем иные, непо­хо­жие на чер­тей предметы.

Знать бы Кан­ту, какую ковар­ную ловуш­ку он сам себе уго­то­вил сво­им неосмот­ри­тель­ным при­ме­ром с «реаль­ны­ми», с «дей­стви­тель­ны­ми» тале­ра­ми! Уже в сосед­ней стране, где в ходу не тале­ры, а руб­ли или фран­ки, ему попу­ляр­но объ­яс­ни­ли бы, что в его кар­мане лежат не «дей­стви­тель­ные тале­ры», а все­го-навсе­го отштем­пе­ле­ван­ные на бума­ге зна­ки пред­став­ле­ния, обя­за­тель­но­го лишь для прус­ско­го под­дан­но­го. Да, если назвать «дей­стви­тель­ным» и «реаль­ным» все то, что удо­сто­и­лось утвер­жде­ния ука­за­ми прус­ско­го коро­ля и удо­сто­ве­ре­но его под­пи­сью и печа­тью, а все осталь­ное счи­тать ино­зем­ны­ми выдум­ка­ми, то при­мер Кан­та дока­зы­ва­ет то, что хотел дока­зать им Кант. Если же о «реаль­но­сти» и «иде­аль­но­сти» иметь несколь­ко более широ­кие пред­став­ле­ния, то он дока­зы­ва­ет как раз обрат­ное. А имен­но, он не опро­вер­га­ет, а под­твер­жда­ет то самое «онто­ло­ги­че­ское дока­за­тель­ство бытия бога», кото­рое Кант объ­явил типич­ным образ­чи­ком оши­боч­но­го умо­за­клю­че­ния от нали­чия обра­за в созна­нии к нали­чию его про­об­ра­за вне сознания.

«Наобо­рот, при­мер, при­во­ди­мый Кан­том, мог бы под­кре­пить онто­ло­ги­че­ское дока­за­тель­ство», — писал автор, зани­мав­ший по отно­ше­нию к богу куда более ради­каль­ную ате­и­сти­че­скую пози­цию, чем Кант. В самом деле: «Дей­стви­тель­ные тале­ры име­ют такое же суще­ство­ва­ние, как вооб­ра­жа­е­мые боги. Раз­ве дей­стви­тель­ный талер суще­ству­ет где-либо, кро­ме пред­став­ле­ния, прав­да, обще­го или, ско­рее, обще­ствен­но­го пред­став­ле­ния людей? При­ве­зи бумаж­ные день­ги в стра­ну, где не зна­ют это­го упо­треб­ле­ния бума­ги, и вся­кий будет сме­ять­ся над тво­им субъ­ек­тив­ным пред­став­ле­ни­ем»[12].

Упрек, сфор­му­ли­ро­ван­ный здесь в адрес Кан­та, исхо­дит, конеч­но же, не из жела­ния изме­нить на геге­лев­ский лад зна­че­ние тер­ми­нов «иде­аль­ное» и «дей­стви­тель­ное». Он осно­вы­ва­ет­ся на пони­ма­нии того фак­та, что фило­соф­ская систе­ма, име­ну­ю­щая «реаль­ным» и «дей­стви­тель­ным» все то, что чело­век вос­при­ни­ма­ет как вне его соб­ствен­но­го созна­ния суще­ству­ю­щую вещь, а «иде­аль­ным» — то, что в виде такой вещи не вос­при­ни­ма­ет­ся, ока­зы­ва­ет­ся не в состо­я­нии про­явить силы кри­ти­че­ско­го раз­ли­че­ния к самым фун­да­мен­таль­ным иллю­зи­ям и заблуж­де­ни­ям чело­ве­че­ско­го рода.

Да, дей­стви­тель­но, реаль­ные тале­ры ров­но ничем не отли­ча­ют­ся от богов пер­во­быт­ных рели­гий, от гру­бых фети­шей дика­ря, кото­рый покло­ня­ет­ся (и имен­но как сво­е­му богу!) само­му что ни на есть реаль­но­му, дей­стви­тель­но­му брев­ну, кус­ку кам­ня, брон­зо­во­му идо­лу или дру­го­му подоб­но­му внеш­не­му пред­ме­ту. Дикарь вовсе не рас­смат­ри­ва­ет пред­мет сво­е­го покло­не­ния как сим­вол бога, для него этот пред­мет во всей его гру­бой чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мой телес­но­сти и есть бог, сам бог, а вовсе не его «изоб­ра­же­ние». И вот такое гру­бо-фети­ши­зи­ру­ю­щее рели­ги­оз­ное созна­ние в при­ме­ре Кан­та с тале­ра­ми дей­стви­тель­но обре­та­ет аргу­мент в свою пользу.

Для веру­ю­щей ста­руш­ки Илья-про­рок дей­стви­те­лен имен­но пото­му, что она его видит в свер­ка­нии мол­ний и слы­шит в гро­хо­те гро­ма, она чув­ствен­но вос­при­ни­ма­ет имен­но Илью-про­ро­ка, а вовсе не его сим­вол, точ­нее, она имен­но гром и мол­нии вос­при­ни­ма­ет как Илью-про­ро­ка, а не как сим­вол это­го пер­со­на­жа; в мол­нии и гро­мах она вос­при­ни­ма­ет его дей­стви­тель­ные дей­ствия, его дей­стви­тель­ные фор­мы чув­ствен­но­го обнаружения.

Фети­шизм в том и состо­ит, что пред­ме­ту, имен­но во всей его гру­бой телес­но­сти, в его непо­сред­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мой фор­ме при­пи­сы­ва­ют­ся свой­ства, кото­рые на самом-то деле при­над­ле­жат вовсе не ему и ниче­го обще­го с его чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мым внеш­ним обли­ком не имеют.

Когда такой пред­мет (будь то кусок брев­на, камен­ный или брон­зо­вый идол и т. д. и т. п.) пере­ста­ет рас­смат­ри­вать­ся как «сам бог» и обре­та­ет зна­че­ние «внеш­не­го зна­ка» это­го бога, вос­при­ни­ма­ет­ся уже не как непо­сред­ствен­ный субъ­ект при­пи­сы­ва­е­мых ему дей­ствий, а лишь как памят­ный знак, ука­зы­ва­ю­щий на нечто «дру­гое», лишь как сим­вол это­го «дру­го­го», на сим­вол внешне совсем непо­хо­же­го субъ­ек­та, то созна­ние чело­ве­ка дела­ет шаг впе­ред на пути к ура­зу­ме­нию сути дела.

Поэто­му-то и сам Кант, и в дан­ном пунк­те пол­но­стью соглас­ный с ним Гегель счи­та­ют про­те­стант­скую вер­сию хри­сти­ан­ства более высо­кой сту­пе­нью раз­ви­тия рели­ги­оз­но­го созна­ния, неже­ли арха­и­че­ский като­ли­цизм, дей­стви­тель­но неда­ле­ко ушед­ший от при­ми­тив­но­го фети­шиз­ма идо­ло­по­клон­ни­ков. Ведь като­лик от про­те­стан­та как раз тем и отли­ча­ет­ся, что вос­при­ни­ма­ет все изоб­ра­жа­е­мое на ико­нах и в биб­лей­ских прит­чах бук­валь­но, как точ­ное изоб­ра­же­ние собы­тий, имев­ших место во внеш­нем мире (бога — как бла­гост­но­го ста­рич­ка с боро­дой и све­тя­щим­ся ним­бом вокруг лыси­ны, рож­де­ние Евы — как реаль­ное пре­вра­ще­ние реб­ра Ада­ма в чело­ве­че­ское суще­ство, и т. д. и т. п.). Про­те­стант же, видя­щий в таком тол­ко­ва­нии идо­ло­по­клон­ни­че­ство, рас­смат­ри­ва­ет эти собы­тия как алле­го­рии, как ино­ска­за­ния, име­ю­щие внут­рен­ний, чисто иде­аль­ный, мораль­ный смысл.

Геге­льян­цы и упре­ка­ли Кан­та в том, что сво­им при­ме­ром с тале­ра­ми он сыг­рал на руку като­ли­че­ско­му идо­ло­по­клон­ни­че­ству, сыг­рал про­тив сво­их соб­ствен­ных про­те­стант­ских сим­па­тий и пози­ций, ибо внеш­ние тале­ры (тале­ры, лежа­щие в кар­мане) суть толь­ко зна­ки, или сим­вол «обще­го, или ско­рее обще­ствен­но­го пред­став­ле­ния людей», суть толь­ко пред­ста­ви­те­ли (фор­мы внеш­не­го выра­же­ния, вопло­ще­ния) духа, точ­но так же, как и вися­щие на стене ико­ны, несмот­ря на всю свою чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мую реаль­ность, суть лишь обра­зы чело­ве­че­ско­го обще­ствен­но­го само­со­зна­ния, чело­ве­че­ско­го духа. В сущ­но­сти сво­ей они все­це­ло иде­аль­ны, хотя по суще­ство­ва­нию — веще­ствен­ны, мате­ри­аль­ны, и нахо­дят­ся, есте­ствен­но, вне чело­ве­че­ской голо­вы, вне созна­ния инди­ви­да, вне инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­ки с ее транс­цен­ден­таль­ны­ми механизмами.

Боги и тале­ры — явле­ния одно­го поряд­ка, кон­ста­ти­ро­ва­ли Гегель и геге­льян­цы, и этим упо­доб­ле­ни­ем про­бле­ма «иде­аль­но­го» и его отно­ше­ния к «реаль­но­му», к дей­стви­тель­но­му, к мате­ри­аль­но-веще­ствен­но­му миру была постав­ле­на в иной по срав­не­нию с кан­тов­ским план рас­смот­ре­ния. Она была свя­за­на со зна­ме­ни­той про­бле­мой «отчуж­де­ния», с вопро­сом об «опред­ме­чи­ва­нии» и «рас­пред­ме­чи­ва­нии», об «обрат­ном при­сво­е­нии» чело­ве­ком им же самим создан­ных пред­ме­тов, пре­вра­тив­ших­ся в силу каких-то таин­ствен­ных про­цес­сов в мир не толь­ко внеш­них, но и враж­деб­ных чело­ве­ку объ­ек­тив­ных образований.

Отсю­да полу­чи­лось сле­ду­ю­щее пони­ма­ние выстав­лен­ной Кан­том темы.

«Дока­за­тель­ства бытия бога пред­став­ля­ют собой не что иное, как пустые тав­то­ло­гии, — напри­мер, онто­ло­ги­че­ское дока­за­тель­ство сво­дит­ся к сле­ду­ю­ще­му: „то, что я дей­стви­тель­но (реаль­но) пред­став­ляю себе, есть для меня дей­стви­тель­ное пред­став­ле­ние“, — зна­чит дей­ству­ет на меня, и в этом смыс­ле все боги, как язы­че­ские, так и хри­сти­ан­ские, обла­да­ли дей­стви­тель­ным суще­ство­ва­ни­ем. Раз­ве не власт­во­вал древ­ний Молох? Раз­ве Апол­лон Дель­фий­ский не был дей­стви­тель­ной силой в жиз­ни гре­ков? Здесь даже кри­ти­ка Кан­та ниче­го поде­лать не может. Если кто-нибудь пред­став­ля­ет себе, что обла­да­ет сот­ней тале­ров, если это пред­став­ле­ние не есть для него про­из­воль­ное, субъ­ек­тив­ное пред­став­ле­ние, если он верит в него, — то для него эти сто вооб­ра­жа­е­мых тале­ров име­ют такое же зна­че­ние, как сто дей­стви­тель­ных. Он, напри­мер, будет делать дол­ги на осно­ва­нии сво­ей фан­та­зии, он будет дей­ство­вать так, как дей­ство­ва­ло все чело­ве­че­ство, делая дол­ги за счет сво­их богов»[13].

Кате­го­рия «иде­аль­но­го» при­об­ре­та­ла при такой поста­нов­ке вопро­са суще­ствен­но иной смысл и зна­че­ние, неже­ли в лек­си­коне Кан­та, и это вовсе не было след­стви­ем тер­ми­но­ло­ги­че­ско­го капри­за Геге­ля и геге­льян­цев, а выра­жа­ло то оче­вид­ное обсто­я­тель­ство, что обще­ствен­ное созна­ние вовсе не есть про­сто мно­го­крат­но повто­рен­ное инди­ви­ду­аль­ное созна­ние, точ­но так же, как обще­ствен­ный орга­низм вооб­ще не есть мно­го­крат­но повто­рен­ный инди­ви­ду­аль­ный чело­ве­че­ский орга­низм, а пред­став­ля­ет собой исто­ри­че­ски сло­жив­шу­ю­ся и исто­ри­че­ски раз­ви­ва­ю­щу­ю­ся систе­му совер­шен­но неза­ви­си­мых от инди­ви­ду­аль­ных капри­зов созна­ния и воли «объ­ек­тив­ных пред­став­ле­ний», форм и схем «объ­ек­тив­но­го духа», «кол­лек­тив­но­го разу­ма» чело­ве­че­ства (непо­сред­ствен­но «наро­да» с его свое­об­раз­ной духов­ной куль­ту­рой). Сюда вхо­дят все общие нрав­ствен­но-мораль­ные нор­мы, регу­ли­ру­ю­щие быто­вую жиз­не­де­я­тель­ность людей, а далее и пра­во­вые уста­нов­ле­ния, фор­мы госу­дар­ствен­но-поли­ти­че­ской орга­ни­за­ции жиз­ни, риту­аль­но-уза­ко­нен­ные схе­мы дея­тель­но­сти во всех ее сфе­рах, обя­за­тель­ные для всех пра­ви­ла жиз­ни, жест­кие цехо­вые регла­мен­ты и т. д. и т. п., вплоть до грам­ма­ти­че­ски-син­так­си­че­ских струк­тур речи и язы­ка и логи­че­ских нор­ма­ти­вов рассуждения.

Все эти струк­тур­ные фор­мы и схе­мы обще­ствен­но­го созна­ния недву­смыс­лен­но про­ти­во­сто­ят инди­ви­ду­аль­но­му созна­нию и воле в каче­стве осо­бой, внут­ри себя орга­ни­зо­ван­ной дей­стви­тель­но­сти, в каче­стве совер­шен­но внеш­них форм его детер­ми­на­ции. Факт есть факт, с тре­бо­ва­ни­я­ми и огра­ни­че­ни­я­ми, в них выра­жен­ны­ми и уза­ко­нен­ны­ми тра­ди­ци­ей, каж­дый инди­вид вынуж­ден с дет­ства счи­тать­ся куда более осмот­ри­тель­но, неже­ли с непо­сред­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мым обли­ком внеш­них «вещей» и ситу­а­ций или с орга­ни­че­ски­ми вле­че­ни­я­ми, жела­ни­я­ми и потреб­но­стя­ми сво­е­го еди­нич­но­го тела.

Столь же оче­вид­но, что в соста­ве инди­ви­ду­аль­но­го созна­ния все эти извне навя­зы­ва­е­мые ему схе­мы и фор­мы никак не могут быть обна­ру­же­ны в каче­стве «при­рож­ден­ных» ему транс­цен­ден­таль­но-пси­хо­ло­ги­че­ских схем или даже хотя бы в виде инстинк­то­об­раз­ных тен­ден­ций. Все они усва­и­ва­ют­ся в ходе вос­пи­та­ния, обра­зо­ва­ния, пере­вос­пи­та­ния, т. е. в ходе при­об­ще­ния инди­ви­да к налич­ной, до, вне и неза­ви­си­мо от него сло­жив­шей­ся и суще­ству­ю­щей духов­ной куль­ту­ре, как ее схе­мы и фор­мы. Это не имма­нент­ные фор­мы рабо­ты инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­ки, а усво­ен­ные ею фор­мы «дру­го­го», внеш­не­го ей «субъ­ек­та».

Поэто­му-то Гегель и видит глав­ное пре­иму­ще­ство уче­ния Пла­то­на в том, что вопрос об отно­ше­нии «духа» к «при­ро­де» здесь впер­вые был постав­лен не на узкой базе отно­ше­ний «инди­ви­ду­аль­ной души» «ко все­му осталь­но­му», а на осно­ве иссле­до­ва­ния все­об­ще­го (читай — обще­ствен­но-кол­лек­тив­но­го) отно­ше­ния «мира идей» — к «миру вещей».

С Пла­то­на поэто­му и начи­на­ет­ся тра­ди­ция рас­смот­ре­ния мира идей (отсю­да, соб­ствен­но, и поня­тие «иде­аль­но­го мира») как неко­то­ро­го устой­чи­во­го и внут­ри себя орга­ни­зо­ван­но­го мира зако­нов, пра­вил и схем, в согла­сии с кото­ры­ми осу­ществ­ля­ет­ся пси­хи­че­ская дея­тель­ность отдель­но­го лица, «инди­ви­ду­аль­ной души», как неко­то­рой осо­бой, над­при­род­ной и сверх­при­род­ной «объ­ек­тив­ной реаль­но­сти», про­ти­во­сто­я­щей каж­до­му отдель­но­му лицу и власт­но дик­ту­ю­щей это­му послед­не­му спо­соб его пове­де­ния в част­ных ситу­а­ци­ях. Непо­сред­ствен­но такой «внеш­ней» силой, опре­де­ля­ю­щей инди­ви­да, и высту­па­ет «госу­дар­ство», охра­ня­ю­щее всю систе­му налич­ной духов­ной куль­ту­ры, всю систе­му прав и обя­зан­но­стей каж­до­го гражданина.

Здесь в полу­ми­сти­че­ской, полу­ми­фо­ло­ги­че­ской фор­ме был чет­ко зафик­си­ро­ван вполне реаль­ный факт — факт зави­си­мо­сти пси­хи­че­ской (и не толь­ко пси­хи­че­ской) дея­тель­но­сти отдель­но­го чело­ве­ка от той до него и совер­шен­но неза­ви­си­мо от него сло­жив­шей­ся систе­мы куль­ту­ры, внут­ри кото­рой воз­ни­ка­ет и про­те­ка­ет «духов­ная жизнь» каж­до­го отдель­но­го чело­ве­ка, т. е. рабо­та чело­ве­че­ской головы.

Вопрос об отно­ше­нии «иде­аль­но­го» к «веще­ствен­но-мате­ри­аль­но­му» и пред­ста­вал здесь как вопрос об отно­ше­нии этих устой­чи­вых форм (схем, сте­рео­ти­пов) куль­ту­ры к миру «еди­нич­ных вещей», к кото­рым при­над­ле­жат не толь­ко «внеш­ние вещи», но и физи­че­ское тело само­го человека.

Соб­ствен­но, толь­ко тут и появи­лась необ­хо­ди­мость чет­ко выде­лить кате­го­рию «иде­аль­но­сти» из недиф­фе­рен­ци­ро­ван­но­го, рас­плыв­ча­то-неопре­де­лен­но­го пред­став­ле­ния о «пси­хи­ке» вооб­ще, кото­рая (пси­хи­ка) может ведь с оди­на­ко­вым успе­хом тол­ко­вать­ся как вполне телес­ная функ­ция вполне телес­но пони­ма­е­мой «души», како­му бы орга­ну в част­но­сти эта функ­ция ни при­пи­сы­ва­лась — серд­цу, пече­ни или моз­гу. В про­тив­ном слу­чае «иде­аль­ность» ока­зы­ва­ет­ся и оста­ет­ся все­го лишь лиш­ним и пото­му ненуж­ным сло­вес­ным ярлы­ком «пси­хи­че­ско­го». Таким оно и было до Пла­то­на (тер­ми­ном «идея» обо­зна­ча­лась — в том чис­ле у Демо­кри­та — вполне веще­ствен­ная фор­ма, гео­мет­ри­че­ские очер­та­ния «вещи», тела, вполне телес­но же отпе­ча­ты­ва­ю­ща­я­ся в чело­ве­ке, в теле его гла­за. Такое сло­во­упо­треб­ле­ние, харак­тер­ное для пер­во­быт­но-наив­ной фор­мы мате­ри­а­лиз­ма, непри­год­но, конеч­но, для мате­ри­а­лиз­ма совре­мен­но­го, учи­ты­ва­ю­ще­го всю слож­ность вза­и­мо­от­но­ше­ний инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­ки с «миром вещей»).

Поэто­му-то в лек­си­коне совре­мен­ной мате­ри­а­ли­сти­че­ской пси­хо­ло­гии (а не толь­ко фило­со­фии) кате­го­рия «иде­аль­но­сти», или «иде­аль­но­го», харак­те­ри­зу­ет не пси­хи­ку вооб­ще, а лишь опре­де­лен­ный фено­мен, свя­зан­ный, конеч­но, с пси­хи­кой, но вовсе не слив­ший­ся с ней.

«Иде­аль­ность по пре­иму­ще­ству харак­те­ри­зу­ет идею или образ, по мере того как они, объ­ек­ти­ви­ру­ясь в сло­ве, вклю­ча­ясь в систе­му обще­ствен­но выра­бо­тан­но­го зна­ния, явля­ю­ще­го­ся для инди­ви­да неко­ей дан­ной ему „объ­ек­тив­ной реаль­но­стью“, при­об­ре­та­ют, таким обра­зом, отно­си­тель­ную само­сто­я­тель­ность, как бы вычле­ня­ясь из пси­хи­че­ской дея­тель­но­сти инди­ви­да», — пишет извест­ный совет­ский пси­хо­лог С. Л. Рубин­штейн[14].

В этом пони­ма­нии кате­го­рия «иде­аль­но­сти» толь­ко и ста­но­вит­ся кон­крет­но-содер­жа­тель­ным опре­де­ле­ни­ем извест­ной кате­го­рии явле­ний, фик­си­руя фор­му про­цес­са отоб­ра­же­ния объ­ек­тив­ной реаль­но­сти в обще­ствен­но-чело­ве­че­ской по сво­е­му про­ис­хож­де­нию и суще­ству пси­хи­ке, в обще­ствен­но-чело­ве­че­ском созна­нии, и пере­ста­ет быть лиш­ним и пото­му ненуж­ным сино­ни­мом пси­хи­ки вообще.

Отно­си­тель­но при­ве­ден­ной выдерж­ки из кни­ги С. Л. Рубин­штей­на сле­ду­ет лишь заме­тить, что образ объ­ек­ти­ви­ру­ет­ся вовсе не толь­ко в сло­ве и вовсе не толь­ко в сво­ем вер­баль­ном выра­же­нии может «вклю­чать­ся в систе­му обще­ствен­но выра­бо­тан­но­го зна­ния». Кате­го­рия обра­за пони­ма­ет­ся в диа­лек­ти­ко-мате­ри­а­ли­сти­че­ской тео­рии отра­же­ния доста­точ­но широ­ко. Столь же хоро­шо (и даже луч­ше, непо­сред­ствен­нее) образ объ­ек­ти­ви­ру­ет­ся («ове­ществ­ля­ет­ся») и в скульп­тур­ном, и в гра­фи­че­ском, и в живо­пис­ном, и в пла­сти­че­ском изоб­ра­же­нии, и в виде при­выч­но-риту­аль­но­го спо­со­ба («обра­за») обра­ще­ния с веща­ми и людь­ми, вовсе не выра­жа­ясь при этом в сло­вах, в речи и язы­ке, — и в виде чер­те­жей или моде­лей, и в виде таких сим­во­ли­че­ских пред­ме­тов, как гер­бы, зна­ме­на или фор­ма одеж­ды, утва­ри и про­че­го, начи­ная с убран­ства трон­но­го зала и кон­чая дет­ски­ми игруш­ка­ми и пр. и пр. Как день­ги, нако­нец, вклю­чая сюда и «реаль­ные» желез­ные брус­ки, и золо­тые моне­ты, и бумаж­ные день­ги, и дол­го­вые рас­пис­ки, век­се­ля или кре­дит­ные обязательства.

«Иде­аль­ность» вооб­ще и есть в исто­ри­че­ски сло­жив­шем­ся язы­ке фило­со­фии харак­те­ри­сти­ка таких, веще­ствен­но-зафик­си­ро­ван­ных (объ­ек­ти­ви­ро­ван­ных, ове­ществ­лен­ных, опред­ме­чен­ных) обра­зов обще­ствен­но-чело­ве­че­ской куль­ту­ры, т. е. исто­ри­че­ски сло­жив­ших­ся спо­со­бов обще­ствен­но-чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, про­ти­во­сто­я­щих инди­ви­ду с его созна­ни­ем и волей как осо­бая «сверх­при­род­ная» объ­ек­тив­ная дей­стви­тель­ность, как осо­бый пред­мет, сопо­ста­ви­мый с мате­ри­аль­ной дей­стви­тель­но­стью как нахо­дя­щий­ся с нею в одном и том же про­стран­стве (и имен­но поэто­му часто с нею путаемый).

По этой при­чине, исклю­чи­тель­но в инте­ре­сах тер­ми­но­ло­ги­че­ской точ­но­сти, бес­смыс­лен­но при­ме­нять это опре­де­ле­ние к сугу­бо инди­ви­ду­аль­ным состо­я­ни­ям пси­хи­ки отдель­но­го лица в дан­ный момент. Послед­ние со все­ми их инди­ви­ду­аль­но-непо­вто­ри­мы­ми капри­за­ми и вари­а­ци­я­ми опре­де­ля­ют­ся ведь прак­ти­че­ски бес­ко­неч­ным пере­пле­те­ни­ем самых раз­но­об­раз­ных фак­то­ров, вплоть до мимо­лет­ных состо­я­ний орга­низ­ма и осо­бен­но­стей его био­хи­ми­че­ских реак­ций (ска­жем, явле­ния аллер­гии или даль­то­низ­ма), а поэто­му в плане обще­ствен­но-чело­ве­че­ской куль­ту­ры явля­ют­ся чисто случайными.

Поэто­му-то уже у Кан­та речь идет, ска­жем, об «иде­аль­но­сти про­стран­ства и вре­ме­ни», но не об «иде­аль­но­сти» осо­зна­ва­е­мо­го ощу­ще­ния тяже­сти в живо­те или в мыш­цах руки, несу­щей груз; об «иде­аль­но­сти» при­чин­но-след­ствен­ной зави­си­мо­сти, но не об иде­аль­но­сти того фак­та, что камень, осве­щен­ный солн­цем, нагре­ва­ет­ся (хотя этот факт тоже осо­зна­ет­ся). «Иде­аль­ность» тут ста­но­вит­ся сино­ни­мом «транс­цен­ден­таль­но­го харак­те­ра» все­об­щих форм чув­ствен­но­сти и рас­суд­ка, т. е. таких схем позна­ва­тель­ной дея­тель­но­сти, кото­рые свой­ствен­ны каж­до­му «Я» и име­ют, таким обра­зом, совер­шен­но без­лич­ный харак­тер, и, к тому же, выяв­ля­ют при­ну­ди­тель­ную силу по отно­ше­нию к каж­до­му отдель­но­му («эмпи­ри­че­ско­му») «Я». Поэто­му-то про­стран­ство и вре­мя, при­чин­ная зави­си­мость и та же «кра­со­та» для Кан­та «иде­аль­ны», а те состо­я­ния пси­хи­ки, кото­рые свя­за­ны с непо­вто­ри­мо-мимо­лет­ны­ми физи­че­ски­ми состо­я­ни­я­ми тела инди­ви­да, это­го высо­ко­го назва­ния у него не удо­ста­и­ва­ют­ся. Прав­да, как мы виде­ли на при­ме­ре с тале­ра­ми, Кант не вез­де стро­го выдер­жи­ва­ет это сло­во­упо­треб­ле­ние, при­чи­ной чему явля­ет­ся, одна­ко, вовсе не неряш­ли­вость (в ней Кан­та упрек­нуть труд­но), а диа­лек­ти­че­ское ковар­ство тех про­блем, кото­рые он под­ни­ма­ет. Но даже и в неустой­чи­во­сти тер­ми­но­ло­ги­че­ско­го оформ­ле­ния извест­ных кате­го­рий тут начи­на­ет про­све­чи­вать объ­ек­тив­но-диа­лек­ти­че­ское их содер­жа­ние; то самое содер­жа­ние, кото­рое в геге­лев­ской шко­ле полу­чи­ло свое гораз­до более адек­ват­ное оформление.

Дело в том, что Кант неда­ле­ко ушел от пред­став­ле­ния об «обще­ствен­ном созна­нии» (о «все­об­щем духе») как о мно­го­крат­но повто­рен­ном инди­ви­ду­аль­ном созна­нии. По суще­ству, «все­об­щи­ми» пара­мет­ра­ми духа у него высту­па­ют так или ина­че те схе­мы, кото­рые, будучи свой­ствен­ны каж­до­му отдель­но­му созна­нию, ока­зы­ва­ют­ся его без­лич­но-инва­ри­ант­ны­ми опре­де­ле­ни­я­ми («все­об­щее» тут рав­но оди­на­ко­во­му для каж­до­го еди­нич­но­го и абстракт­но-обще­му «для всех»).

В геге­лев­ской фило­со­фии про­бле­ма высту­пи­ла суще­ствен­но ина­че. Обще­ствен­ный орга­низм («куль­ту­ра» дан­но­го наро­да) вовсе не есть абстрак­ция, выра­жа­ю­щая то «оди­на­ко­вое», что мож­но обна­ру­жить в соста­ве пси­хи­ки каж­до­го отдель­но­го лица, как «абстракт», свой­ствен­ный каж­до­му отдель­но­му инди­ви­ду, как транс­цен­ден­таль­но-пси­хо­ло­ги­че­ская схе­ма инди­ви­ду­аль­ной жизнедеятельности.

Исто­ри­че­ски скла­ды­ва­ю­щи­е­ся и раз­ви­ва­ю­щи­е­ся фор­мы «все­об­ще­го духа» («народ­но­го духа», «объ­ек­тив­но­го духа»), хотя и пони­ма­ют­ся Геге­лем по-преж­не­му как неко­то­рые устой­чи­вые схе­мы, в рам­ках кото­рых про­те­ка­ет пси­хи­че­ская дея­тель­ность каж­до­го отдель­но­го инди­ви­да, тем не менее рас­смат­ри­ва­ют­ся им уже не как фор­маль­ные абстрак­ции, не как абстракт­но-общие «при­зна­ки», свой­ствен­ные каж­до­му отдель­но­му лицу, взя­то­му порознь. Гегель (вслед за Рус­со с его раз­ли­чи­ем «общей воли» и «все­об­щей воли») пол­но­стью учи­ты­ва­ет тот оче­вид­ный факт, что в мно­го­об­раз­ных столк­но­ве­ни­ях раз­но­на­прав­лен­ных «еди­нич­ных воль» рож­да­ют­ся и выкри­стал­ли­зо­вы­ва­ют­ся неко­то­рые резуль­та­ты, в соста­ве каж­дой из этих стал­ки­ва­ю­щих­ся «воль» вовсе не заклю­чен­ные, и что в силу это­го обще­ствен­ное созна­ние, как неко­то­рое «целое», вовсе не состав­ля­ет­ся, как из кир­пи­чи­ков, из того «оди­на­ко­во­го», что име­ет­ся в соста­ве каж­дой из его «частей» (инди­ви­ду­аль­ных «Я», еди­нич­ных созна­ний). Тут-то и откры­ва­ет­ся путь к ура­зу­ме­нию того обсто­я­тель­ства, что все те схе­мы, кото­рые Кант опре­де­лил как «транс­цен­ден­таль­но-врож­ден­ные» фор­мы рабо­ты еди­нич­ной пси­хи­ки, как апри­ор­но-при­су­щие каж­дой пси­хи­ке ее «внут­рен­ние меха­низ­мы», на самом деле пред­став­ля­ют собою извне усва­и­ва­е­мые инди­ви­дом (и пер­во­на­чаль­но про­ти­во­сто­я­щие ему как «внеш­ние» схе­мы дви­же­ния неза­ви­си­мой от его воли и созна­ния куль­ту­ры) фор­мы само­со­зна­ния обще­ствен­но­го чело­ве­ка, пони­ма­е­мо­го как исто­ри­че­ски раз­ви­ва­ю­ща­я­ся «сово­куп­ность всех обще­ствен­ных отношений».

Вот эти-то до, вне и совер­шен­но неза­ви­си­мо от инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­ки, то есть вполне сти­хий­но, воз­ни­ка­ю­щие фор­мы орга­ни­за­ции обще­ствен­ной (кол­лек­тив­но осу­ществ­ля­е­мой) жиз­не­де­я­тель­но­сти людей, так или ина­че веще­ствен­но зафик­си­ро­ван­ные в язы­ке, в риту­аль­но-уза­ко­нен­ных обы­ча­ях и пра­вах, и далее — как «орга­ни­за­ция неко­то­ро­го госу­дар­ства» со все­ми его веще­ствен­ны­ми атри­бу­та­ми и орга­на­ми охра­ны тра­ди­ци­он­ных форм жиз­ни, и про­ти­во­сто­ят инди­ви­ду (физи­че­ско­му телу инди­ви­да с его моз­гом, пече­нью, серд­цем, рука­ми, про­чи­ми орга­на­ми) как «в‑себе и для-себя» орга­ни­зо­ван­ное целое, как нечто «иде­аль­ное», внут­ри кото­ро­го все еди­нич­ные вещи полу­ча­ют иное зна­че­ние и игра­ют иную роль, неже­ли «сами по себе», т. е. вне это­го цело­го. Поэто­му-то «иде­аль­ное» опре­де­ле­ние любой вещи, или же опре­де­ле­ние любой вещи как «исче­за­ю­ще­го» момен­та в дви­же­нии «иде­аль­но­го мира», и сов­па­да­ет у Геге­ля с ролью и зна­че­ни­ем этой вещи в соста­ве обще­ствен­но-чело­ве­че­ской куль­ту­ры, в кон­тек­сте соци­аль­но-орга­ни­зо­ван­ной чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, а не в еди­нич­ном созна­нии отдель­но­го лица, кото­рое рас­смат­ри­ва­ет­ся тут как нечто про­из­вод­ное от «все­об­ще­го духа».

Нетруд­но заме­тить, насколь­ко шире и глуб­же такая поста­нов­ка вопро­са, несмот­ря на все дру­гие прин­ци­пи­аль­ные поро­ки геге­лев­ской кон­цеп­ции по срав­не­нию с любой кон­цеп­ци­ей, кото­рая «иде­аль­ным» име­ну­ет все то, что нахо­дит­ся «в созна­нии отдель­но­го лица», а «мате­ри­аль­ным» или «реаль­ным» — все, что нахо­дит­ся вне созна­ния отдель­но­го лица, все то, что дан­ное лицо не созна­ет, хотя это «все» и есть на самом деле, и тем самым про­во­дит меж­ду «иде­аль­ным» и «реаль­ным» прин­ци­пи­аль­но непро­хо­ди­мую грань, пре­вра­щая их в от века и навек непо­сред­ствен­ные «раз­ные миры», не име­ю­щие меж­ду собою ниче­го обще­го. Ясно, что при таком мета­фи­зи­че­ском раз­гра­ни­че­нии «иде­аль­ное» и «мате­ри­аль­ное» невоз­мож­но и недо­пу­сти­мо рас­смат­ри­вать как про­ти­во­по­лож­но­сти. Тут они «раз­лич­ны» — и только…

Гегель исхо­дит из того вполне оче­вид­но­го фак­та, что для созна­ния отдель­но­го инди­ви­да «реаль­ным» и даже «гру­бо мате­ри­аль­ным», и вовсе не «иде­аль­ным» ока­зы­ва­ет­ся сна­ча­ла вся та гран­ди­оз­ная веще­ствен­но-зафик­си­ро­ван­ная духов­ная куль­ту­ра чело­ве­че­ско­го рода, внут­ри кото­рой и посред­ством при­об­ще­ния к кото­рой этот инди­вид про­сы­па­ет­ся к «само­со­зна­нию». Она-то и про­ти­во­сто­ит инди­ви­ду как мыш­ле­ние пред­ше­ству­ю­щих поко­ле­ний, осу­ществ­лен­ное («ове­ществ­лен­ное», «опред­ме­чен­ное», «отчуж­ден­ное») в чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мой «мате­рии», в язы­ке и в зри­тель­но-вос­при­ни­ма­е­мых обра­зах, в кни­гах и ста­ту­ях, в дере­ве и брон­зе, в фор­мах хра­мов и ору­дий тру­да, в кон­струк­ци­ях машин и госу­дар­ствен­ных учре­жде­ний, в схе­мах науч­ных и нрав­ствен­ных систем и пр. и пр. Все эти пред­ме­ты по сво­е­му суще­ство­ва­нию, по сво­е­му «налич­но­му бытию» веще­ствен­ны, «мате­ри­аль­ны», но по сущ­но­сти сво­ей, по про­ис­хож­де­нию «иде­аль­ны», ибо в них вопло­ще­но кол­лек­тив­ное мыш­ле­ние людей, «все­об­щий дух» человечества.

Коро­че гово­ря, в поня­тие «иде­аль­но­го» Гегель вклю­ча­ет все то, что дру­гой пред­ста­ви­тель иде­а­лиз­ма в фило­со­фии (прав­да, себя «иде­а­ли­стом» вовсе не при­зна­вав­ший), А. А. Бог­да­нов, сто­ле­ти­ем поз­же обо­зна­чил как «соци­аль­но-орга­ни­зо­ван­ный опыт» с его устой­чи­вы­ми, исто­ри­че­ски откри­стал­ли­зо­вав­ши­ми­ся схе­ма­ми, стан­дар­та­ми, сте­рео­ти­па­ми, «алго­рит­ма­ми». Общим и для Геге­ля, и для Бог­да­но­ва (как для иде­а­ли­стов) явля­ет­ся пред­став­ле­ние, что этот мир «соци­аль­но-орга­ни­зо­ван­но­го опы­та» и есть для инди­ви­да тот един­ствен­ный «пред­мет», кото­рый этим инди­ви­дом «усва­и­ва­ет­ся» и «позна­ет­ся», — тот един­ствен­ный пред­мет, с кото­рым инди­вид вооб­ще име­ет дело и за кото­рым уже ниче­го более глу­бо­ко упря­тан­но­го нет.

А вот мир, суще­ству­ю­щий до, вне и неза­ви­си­мо от созна­ния и воли вооб­ще (т. е. не толь­ко от созна­ния и воли инди­ви­да, но и от обще­ствен­но­го созна­ния и от обще­ствен­но-орга­ни­зо­ван­ной «воли»), сам по себе этой кон­цеп­ци­ей при­ни­ма­ет­ся в рас­чет лишь постоль­ку, посколь­ку он уже нашел свое выра­же­ние во все­об­щих фор­мах созна­ния и воли, посколь­ку он уже «иде­а­ли­зи­ро­ван», уже осво­ен в «опы­те», уже пред­став­лен в схе­мах и фор­мах про­те­ка­ния это­го «опы­та», уже вклю­чен в него.

Этим пово­ро­том мыс­ли, харак­те­ри­зу­ю­щим иде­а­лизм вооб­ще (будь то в его пла­то­нов­ском или берк­ли­ан­ском, в геге­лев­ском или в кар­на­пов­ско-поппе­ров­ском вари­ан­те), реаль­ный мате­ри­аль­ный мир, суще­ству­ю­щий до, вне и совер­шен­но неза­ви­си­мо от «опы­та» и до выра­же­ния в фор­мах это­го «опы­та» (в том чис­ле в язы­ке), бла­го­по­луч­но устра­ня­ет­ся вооб­ще из поля зре­ния, и под назва­ни­ем «реаль­ный мир» тут вез­де начи­на­ет фигу­ри­ро­вать пред­ва­ри­тель­но уже «иде­а­ли­зо­ван­ный» мир, уже осво­ен­ный людь­ми, уже оформ­лен­ный их дея­тель­но­стью мир — мир, каким его зна­ют люди, каким он пред­став­лен в налич­ных фор­мах их куль­ту­ры. Мир, уже выра­жен­ный (пред­став­лен­ный) в фор­мах налич­но­го чело­ве­че­ско­го опы­та. Он-то и объ­яв­ля­ет­ся тем един­ствен­ным миром, о кото­ром вооб­ще мож­но чле­но­раз­дель­но гово­рить, о кото­ром мож­но что-то вра­зу­ми­тель­ное «ска­зать».

Этот сек­рет иде­а­лиз­ма про­зрач­но про­сту­па­ет в рас­суж­де­нии Геге­ля об «иде­аль­но­сти» при­род­ных явле­ний, в его изоб­ра­же­нии при­ро­ды как неко­е­го «иде­аль­но­го» в самом себе бытия: непо­сред­ствен­но гово­рит­ся об опре­де­лен­ных при­род­ных явле­ни­ях, но на самом-то деле име­ет­ся в виду их изоб­ра­же­ние в поня­ти­ях и тер­ми­нах налич­ной, совре­мен­ной Геге­лю, физи­ки — нью­то­нов­ской механики:

«Так как мас­сы вза­им­но тол­ка­ют и давят друг на дру­га и меж­ду ними нет пусто­го про­стран­ства, то лишь в этом сопри­кос­но­ве­нии начи­на­ет­ся вооб­ще иде­аль­ность мате­рии, и инте­рес­но видеть, как высту­па­ет нару­жу этот внут­рен­ний харак­тер мате­рии, ведь вооб­ще все­гда инте­рес­но видеть осу­ществ­ле­ние поня­тия»[15]. Это «осу­ществ­ле­ние поня­тия» состо­ит, по Геге­лю, в том, что в момент «сопри­кос­но­ве­ния» (при толч­ке) «суще­ству­ют две мате­ри­аль­ные точ­ки или ато­мы в одной точ­ке или в тож­де­стве»[16], а это зна­чит, что их «для-себя-бытие» и есть нечто «дру­гое». Но «быть дру­гим», оста­ва­ясь при этом «самим собой», — это и зна­чит обла­дать кро­ме «реаль­но­го» еще и «иде­аль­ным» быти­ем. В этом и заклю­ча­ет­ся сек­рет геге­лев­ской «иде­а­ли­за­ции мате­рии», «иде­аль­но­сти при­ро­ды»: на самом-то деле Гегель гово­рит вовсе не о при­ро­де «самой по себе», а толь­ко исклю­чи­тель­но о при­ро­де, как и какой она выгля­дит в зер­ка­ле нью­то­нов­ской меха­ни­ки, о при­ро­де, как и какой она пред­став­ле­на (изоб­ра­же­на) в систе­ме опре­де­лен­ной физи­че­ской тео­рии, в систе­ме ее опре­де­ле­ний, зафик­си­ро­ван­ных ее исто­ри­че­ски сло­жив­шим­ся «язы­ком».

Этим обсто­я­тель­ством, кста­ти, объ­яс­ня­ет­ся и живу­честь тако­го рода «семан­ти­че­ских под­ста­но­вок»; в самом деле, ведь гово­ря о при­ро­де, мы уже тем самым вынуж­де­ны поль­зо­вать­ся налич­ным язы­ком есте­ство­зна­ния, «язы­ком нау­ки» с его усто­яв­ши­ми­ся и обще­по­нят­ны­ми «зна­че­ни­я­ми». Отсю­да рас­тет и вся софи­сти­ка «логи­че­ско­го пози­ти­виз­ма», уже вполне созна­тель­но отож­деств­ля­ю­ще­го «при­ро­ду» с «язы­ком», на кото­ром о при­ро­де гово­рят и пишут. И вся муд­ре­ная хай­дег­ге­ров­ская кон­струк­ция, соглас­но кото­рой «под­лин­ное бытие» выяв­ля­ет­ся и суще­ству­ет толь­ко «в язы­ке» и живет толь­ко в «язы­ке», как в «род­ном доме», в каче­стве его пота­ен­ной «сущ­но­сти», в каче­стве его имма­нент­ной силы, его неви­ди­мой орга­ни­за­ции, а «вне язы­ка» не существует.

Нетруд­но видеть, что глав­ная труд­ность {и пото­му глав­ная про­бле­ма — фило­со­фии и} заклю­ча­ет­ся вовсе не в том, что­бы раз­ли­чить и про­ти­во­по­ста­вить друг дру­гу все то, что нахо­дит­ся «в созна­нии отдель­но­го лица», — все­му, что нахо­дит­ся вне это­го инди­ви­ду­аль­но­го созна­ния (это прак­ти­че­ски все­гда нетруд­но сде­лать), — а в том, что­бы раз­гра­ни­чить мир кол­лек­тив­но испо­ве­ду­е­мых пред­став­ле­ний, т. е. весь соци­аль­но-орга­ни­зо­ван­ный мир духов­ной куль­ту­ры, со все­ми устой­чи­вы­ми и веще­ствен­но-зафик­си­ро­ван­ны­ми все­об­щи­ми схе­ма­ми его струк­ту­ры, его орга­ни­за­ции, — и реаль­ный, мате­ри­аль­ный мир, каким он суще­ству­ет вне и поми­мо его выра­же­ния в этих соци­аль­но-уза­ко­нен­ных фор­мах «опы­та», в объ­ек­тив­ных фор­мах «духа».

Вот здесь-то, и толь­ко здесь, раз­ли­че­ние «иде­аль­но­го» от «реаль­но­го» («мате­ри­аль­но­го») и при­об­ре­та­ет серьез­ный науч­ный смысл, — и имен­но пото­му, что на прак­ти­ке мас­сы людей то и дело пута­ют одно с дру­гим, при­ни­ма­ют одно за дру­гое с такой же лег­ко­стью, с какой они при­ни­ма­ют «жела­е­мое за дей­стви­тель­ное», а то, что с веща­ми сде­ла­ли и дела­ют они сами, — за соб­ствен­ные фор­мы вещей… В этих слу­ча­ях ука­за­ние на то обсто­я­тель­ство, что извест­ная вещь и фор­ма вещи суще­ству­ют вне инди­ви­ду­аль­но­го созна­ния и не зави­сят от инди­ви­ду­аль­ной воли, еще вовсе не реша­ет вопро­са об их объ­ек­тив­но­сти в ее серьез­ном мате­ри­а­ли­сти­че­ском смыс­ле. И наобо­рот, дале­ко не все то, чего люди не зна­ют, не созна­ют, не вос­при­ни­ма­ют как фор­мы внеш­них вещей, пред­став­ля­ет собой выдум­ку, фик­цию вооб­ра­же­ния, лишь суще­ству­ю­щее в их голо­вах пред­став­ле­ние. В силу это­го как раз тот самый «здра­во­мыс­ля­щий чело­век», к пред­став­ле­ни­ям кото­ро­го апел­ли­ру­ет Кант сво­им при­ме­ром с тале­ра­ми, чаще дру­гих и впа­да­ет в иллю­зии, при­ни­мая кол­лек­тив­но испо­ве­ду­е­мые пред­став­ле­ния за объ­ек­тив­ную реаль­ность, а объ­ек­тив­ную реаль­ность, рас­кры­ва­е­мую науч­ным иссле­до­ва­ни­ем, — за субъ­ек­тив­ную выдум­ку, суще­ству­ю­щую лишь в голо­вах «тео­ре­ти­ков». Имен­но «здра­во­мыс­ля­щий чело­век», видев­ший еже­днев­но, как солн­це вста­ет на восто­ке и захо­дит на запа­де, воз­му­щал­ся систе­мой Копер­ни­ка как нече­сти­вой и про­ти­во­ре­ча­щей «оче­вид­ным фак­там» выдум­кой. Точ­но так же для обы­ва­те­ля, втя­ну­то­го в орби­ту товар­но-денеж­ных отно­ше­ний, день­ги есть самая что ни на есть мате­ри­аль­ная вещь, а сто­и­мость — на самом-то деле нахо­дя­щая в них свое внеш­нее выра­же­ние — лишь абстрак­ция, суще­ству­ю­щая толь­ко в голо­вах тео­ре­ти­ков, толь­ко «иде­аль­но».

Поэто­му-то серьез­ный мате­ри­а­лизм в пони­ма­нии тако­го рода ситу­а­ций и не мог состо­ять (не мог быть выра­жен) в опре­де­ле­нии «иде­аль­но­го» как того, что суще­ству­ет в созна­нии отдель­но­го инди­ви­да, а «мате­ри­аль­но­го» — как того, что суще­ству­ет вне это­го созна­ния как чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мая фор­ма внеш­ней вещи, как ее реаль­ная телес­ная фор­ма. Гра­ни­ца меж­ду тем и дру­гим, меж­ду «мате­ри­аль­ным» и «иде­аль­ным», меж­ду «вещью в себе» и ее пред­став­ле­ни­ем в обще­ствен­ном созна­нии по этой линии про­хо­дить уже не мог­ла, ибо в этом слу­чае мате­ри­а­лизм ока­зы­вал­ся совер­шен­но бес­по­мощ­ным перед лицом той ковар­ной диа­лек­ти­ки, кото­рую вскрыл в отно­ше­ни­ях меж­ду «мате­ри­аль­ным» и «иде­аль­ным» Гегель (в част­но­сти, в явле­ни­ях фети­шиз­ма вся­ко­го рода, начи­ная от рели­ги­оз­но­го, кон­чая товар­ным фети­шиз­мом, а далее фети­шиз­мом сло­ва, язы­ка, сим­во­ла, знака).

В самом деле, как ико­на или золо­тая моне­та, так и любое сло­во (тер­мин или соче­та­ние тер­ми­нов) есть преж­де все­го суще­ству­ю­щая вне созна­ния инди­ви­да, любо­го инди­ви­да, и чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мая им «вещь», обла­да­ю­щая вполне реаль­ны­ми телес­ны­ми свой­ства­ми. По ста­рой, при­ня­той все­ми, в том чис­ле и Кан­том, клас­си­фи­ка­ции они явно вхо­дят в кате­го­рию «мате­ри­аль­но­го», «реаль­но­го» с ничуть не мень­шим пра­вом и осно­ва­ни­ем, неже­ли кам­ни или цве­ты, хлеб или бутыл­ка вина, гильо­ти­на или типо­граф­ский ста­нок. «Иде­аль­ным» же назы­ва­ет­ся, в отли­чие от этих вещей, их субъ­ек­тив­ный образ в инди­ви­ду­аль­ной голо­ве, в инди­ви­ду­аль­ном созна­нии. Не так ли?

Но тут сра­зу же и начи­на­ет­ся ковар­ство тако­го раз­ли­че­ния, в пол­ной мере выявив­ше­е­ся в раз­мыш­ле­ни­ях о тех же день­гах в поли­ти­че­ской эко­но­мии (Кант это­го ковар­ства не подо­зре­вал, посколь­ку с полит­эко­но­ми­ей был зна­ком явно пло­хо), в пол­ной мере учтен­ное геге­лев­ской шко­лой, ее кон­цеп­ци­ей об «ове­ществ­ле­нии», об «отчуж­де­нии», об «опред­ме­чи­ва­нии» все­об­щих пред­став­ле­ний. В резуль­та­те это­го про­цес­са, про­ис­хо­дя­ще­го вполне сти­хий­но, за спи­ной инди­ви­ду­аль­но­го созна­ния, т. е. вполне непред­на­ме­рен­но, в виде «внеш­ней вещи» инди­ви­ду про­ти­во­сто­ит здесь общее (т. е. кол­лек­тив­но-испо­ве­ду­е­мое) пред­став­ле­ние людей, не име­ю­щее абсо­лют­но ниче­го обще­го с той чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мой телес­ной фор­мой, в кото­рой оно представлено.

Так, имя Петр по сво­ей чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мой телес­ной фор­ме абсо­лют­но не похо­же на реаль­но­го Пет­ра, на чело­ве­ка, им обо­зна­чен­но­го, и на тот чув­ствен­но-пред­став­ля­е­мый образ Пет­ра, кото­рый о нем име­ют дру­гие люди[17]. Точ­но то же отно­ше­ние меж­ду золо­той моне­той и теми бла­га­ми, кото­рые на нее мож­но купить, — теми бла­га­ми (това­ра­ми), все­об­щим пред­ста­ви­те­лем кото­рых явля­ет­ся моне­та или (позд­нее) купю­ра. Моне­та пред­став­ля­ет не себя, а «дру­гое», — в том же самом смыс­ле, в каком дипло­мат пред­став­ля­ет не свою пер­со­ну, а свою стра­ну, его на то упол­но­мо­чив­шую. То же самое и сло­во, сло­вес­ный сим­вол или знак, рав­но как соче­та­ние таких зна­ков и син­так­си­че­ская схе­ма это­го сочетания.

Вот это-то отно­ше­ние пред­став­ле­ния (отно­ше­ние репре­зен­та­ции — отра­же­ние в диа­лек­ти­ко-мате­ри­а­ли­сти­че­ском смыс­ле), отно­ше­ние, в соста­ве кото­ро­го одна чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мая вещь, оста­ва­ясь самой собою, испол­ня­ет роль или функ­цию пред­ста­ви­те­ля совсем дру­гой вещи, а еще точ­нее — все­об­щей при­ро­ды этой дру­гой вещи, т. е. чего-то «дру­го­го», чув­ствен­но-телес­но вовсе на нее не похо­же­го, и тем самым обре­та­ет новый план суще­ство­ва­ния, — вот это-то отно­ше­ние и обре­ло в геге­лев­ской тер­ми­но­ло­ги­че­ской тра­ди­ции титул «иде­аль­но­сти».

Нетруд­но понять, что это отнюдь не про­из­воль­ный семан­ти­че­ский каприз Геге­ля и геге­льян­цев, а тер­ми­но­ло­ги­че­ское обо­зна­че­ние очень важ­но­го, хотя Геге­лем и не поня­то­го до кон­ца, фак­ти­че­ско­го поло­же­ния дел. «Иде­аль­ность», по Геге­лю, и начи­на­ет­ся лишь там, где чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мая вещь, оста­ва­ясь самой собою, пре­вра­ща­ет­ся в пред­ста­ви­те­ля совсем «дру­го­го», там, где ее «для-себя-бытие не есть ее для-себя-бытие». Там, где это «дру­гое» пре­вра­ща­ет ее в фор­му сво­е­го бытия (он поэто­му и иллю­стри­ру­ет «иде­аль­ность» обра­зом толч­ков, «сопри­кос­но­ве­ния», «опо­сре­до­ва­ния», хотя в толч­ке тело «иде­аль­но» лишь в одной точ­ке, в той самой точ­ке, в кото­рой оно пере­ли­ва­ет­ся в дру­гое тело). За цехо­вой схо­ла­сти­кой геге­лев­ской тер­ми­но­ло­гии тут кры­лось прин­ци­пи­аль­но важ­ное соот­но­ше­ние, в пол­ной мере вскры­тое лишь Марк­сом в ходе его ана­ли­за товар­но­го фети­шиз­ма и денеж­ной фор­мы сто­и­мо­сти, денеж­ной фор­мы выра­же­ния, т. е. пред­став­ле­ния, стоимости.

Маркс в «Капи­та­ле» вполне созна­тель­но исполь­зу­ет тер­мин «иде­аль­ное» в том его фор­маль­ном зна­че­нии, кото­рое при­дал это­му тер­ми­ну Гегель, а не в том, в каком его упо­треб­ля­ла вся доге­ге­лев­ская тра­ди­ция, вклю­чая Кан­та, — хотя фило­соф­ско-тео­ре­ти­че­ское тол­ко­ва­ние того кру­га явле­ний, кото­рый и там и тут оди­на­ко­во име­ну­ет­ся «иде­аль­ным», поляр­но про­ти­во­по­лож­но его геге­лев­ско­му тол­ко­ва­нию. Зна­че­ние тер­ми­на «иде­аль­ное» у Марк­са и Геге­ля одно и то же, а вот поня­тия (т. е. спо­со­бы пони­ма­ния) это­го «одно­го и того же» — глу­бо­ко раз­лич­ны. Ведь «поня­тие» в диа­лек­ти­че­ски-трак­ту­е­мой Логи­ке — это сино­ним «пони­ма­ния сути дела», суще­ства тех явле­ний, кото­рые этим тер­ми­ном лишь обо­зна­ча­ют­ся, а не «зна­че­ние тер­ми­на», фор­маль­но трак­ту­е­мое как сово­куп­ность «при­зна­ков» тех явле­ний, к кото­рым сей тер­мин над­ле­жит применять.

Поэто­му-то Маркс, как и вся­кий под­лин­ный тео­ре­тик, не любил менять исто­ри­че­ски сло­жив­ши­е­ся «зна­че­ния тер­ми­нов», усто­яв­шу­ю­ся номен­кла­ту­ру явле­ний, но зато, точ­но и стро­го поль­зу­ясь ею, пред­ла­гал суще­ствен­но иное, даже про­ти­во­по­лож­ное тра­ди­ци­он­но­му, пони­ма­ние этих явле­ний. В отли­чие от «тео­ре­ти­ков», кото­рые при­ни­ма­ют и выда­ют за науч­ные откры­тия чисто тер­ми­но­ло­ги­че­ское пере­оде­ва­ние ста­рых истин, изоб­ре­те­ние новых тер­ми­нов, ни на йоту не про­дви­га­ю­щее впе­ред уже име­ю­ще­е­ся пони­ма­ние, «поня­тие», «опре­де­ле­ние поня­тия»[18].

Ана­ли­зи­руя в сво­ем «Капи­та­ле» день­ги, эту столь зна­ко­мую всем и тем не менее столь же зага­доч­ную кате­го­рию соци­аль­ных явле­ний, Маркс фор­му­ли­ру­ет сле­ду­ю­щее опре­де­ле­ние: «Der Preis oder die Geldform der Waren ist, wie ihre Wertform überhaupt, eine von ihrer handgreiflich reellen Körperform unterschiedene also nur ideelle oder vorgestellte Form»[19].

«Иде­аль­ной» здесь назва­на ни боль­ше ни мень­ше как сто­и­мост­ная фор­ма про­дук­тов тру­да вооб­ще («die Wertform überhaupt»).

Поэто­му чита­тель, для кото­ро­го тер­мин «иде­аль­ное» есть сино­ним «имма­нент­но­го созна­нию», «суще­ству­ю­ще­го лишь в созна­нии», «лишь в пред­став­ле­нии людей», лишь в их «вооб­ра­же­нии», попро­сту невер­но про­чи­та­ет выра­жен­ную здесь мысль, то есть обре­тет пре­врат­ное пони­ма­ние Марк­са, ниче­го обще­го с его дей­стви­тель­ным пони­ма­ни­ем не име­ю­щее. Ведь в таком слу­чае текст про­чи­та­ет­ся так, что и Капи­тал — а он есть не что иное, как имен­но сто­и­мост­ная фор­ма орга­ни­за­ции и раз­ви­тия про­из­во­ди­тель­ных сил, фор­ма функ­ци­о­ни­ро­ва­ния средств про­из­вод­ства, — тоже суще­ству­ет (по Марк­су!) лишь в созна­нии, лишь в субъ­ек­тив­ном вооб­ра­же­нии людей, а «не на самом деле».

Но ведь ясно же, что так пони­мать суть дела может толь­ко какой-нибудь Чейз, но никак не Карл Маркс, т. е. после­до­ва­тель Берк­ли, а вовсе не материалист.

Иде­аль­ность фор­мы сто­и­мо­сти заклю­ча­ет­ся, по Марк­су, разу­ме­ет­ся, не в том, что эта фор­ма пред­став­ля­ет собой пси­хи­че­ский фено­мен, суще­ству­ю­щий лишь под череп­ной крыш­кой това­ро­вла­дель­ца или тео­ре­ти­ка, а в том, что в дан­ном слу­чае, как и в мас­се дру­гих слу­ча­ев, телес­ная ося­за­е­мая фор­ма вещи (напри­мер, сюр­тук) явля­ет­ся лишь фор­мой выра­же­ния совсем дру­гой «вещи» (хол­ста как сто­и­мо­сти), с кото­рой она не име­ет ниче­го обще­го. Сто­и­мость хол­ста пред­став­ле­на, выра­же­на, «вопло­ще­на» в фор­ме сюр­ту­ка, а фор­ма сюр­ту­ка есть «иде­аль­ная, или пред­став­лен­ная, фор­ма» сто­и­мо­сти холста.

«Как потре­би­тель­ная сто­и­мость, холст есть вещь, чув­ствен­но отлич­ная от сюр­ту­ка; как сто­и­мость, он „сюр­ту­ко­по­до­бен“, выгля­дит совер­шен­но так же, как сюр­тук. Таким обра­зом, холст полу­ча­ет фор­му сто­и­мо­сти, отлич­ную от его нату­раль­ной фор­мы. Его сто­и­мост­ное бытие про­яв­ля­ет­ся в его подо­бии сюр­ту­ку, как ове­чья нату­ра хри­сти­а­ни­на — в упо­доб­ле­нии себя агн­цу божию»[20].

Это — вполне объ­ек­тив­ное (так как совер­шен­но от созна­ния и воли това­ро­вла­дель­ца не зави­ся­щее и вне его созна­ния скла­ды­ва­ю­ще­е­ся) отно­ше­ние, внут­ри кото­ро­го нату­раль­ная фор­ма това­ра В ста­но­вит­ся фор­мой сто­и­мо­сти това­ра А, или тело това­ра В ста­но­вит­ся зер­ка­лом сто­и­мо­сти това­ра А — пол­но­моч­ным пред­ста­ви­те­лем его «сто­и­мост­ной» при­ро­ды, той «суб­стан­ции», кото­рая «вопло­ще­на» и там и тут.

Поэто­му, а не поче­му-либо еще, фор­ма сто­и­мо­сти иде­аль­на, то есть пред­став­ля­ет собою нечто совер­шен­но отлич­ное от ося­за­е­мо-телес­ной фор­мы той вещи, в кото­рой она пред­став­ле­на, «репре­зен­ти­ро­ва­на», выра­же­на, «вопло­ще­на», «отчуж­де­на».

Что же имен­но «дру­гое» тут выра­же­но или пред­став­ле­но? Созна­ние людей? Их воля? Никак нет. Как раз наобо­рот, и воля и созна­ние людей опре­де­ля­ют­ся этой объ­ек­тив­ной иде­аль­ной фор­мой, а выра­же­но в ней, «пред­став­ле­но» ею, опре­де­лен­ное обще­ствен­ное отно­ше­ние самих людей, кото­рое при­ни­ма­ет в их гла­зах фан­та­сти­че­скую фор­му отно­ше­ния меж­ду вещами.

Ины­ми сло­ва­ми, «пред­став­ле­на» тут фор­ма дея­тель­но­сти людей, сов­мест­но осу­ществ­ля­е­мая ими фор­ма жиз­не­де­я­тель­но­сти, сло­жив­ша­я­ся вполне сти­хий­но, «за спи­ной созна­ния», и веще­ствен­но зафик­си­ро­ван­ная в виде выше­об­ри­со­ван­но­го отно­ше­ния меж­ду веща­ми, как вещь. Этим, а ничем дру­гим созда­ет­ся иде­аль­ность такой «вещи», ее «чув­ствен­но-сверх­чув­ствен­ный характер».

Иде­аль­ная фор­ма тут дей­стви­тель­но про­ти­во­сто­ит инди­ви­ду­аль­но­му созна­нию и инди­ви­ду­аль­ной воле как фор­ма внеш­ней вещи (вспом­ним кан­тов­ские тале­ры) и необ­хо­ди­мо вос­при­ни­ма­ет­ся имен­но как фор­ма внеш­ней вещи, но не как ее ося­за­е­мо-телес­ная фор­ма, а как пред­став­лен­ная ею (выра­жен­ная ею, вопло­щен­ная в ней) фор­ма дру­гой такой же ося­за­е­мо-телес­ной вещи, отлич­ная, одна­ко, от ося­за­е­мой телес­но­сти обе­их вещей и ниче­го обще­го с их чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мой физи­че­ской при­ро­дой не име­ю­щая. Вопло­ще­на и «пред­став­ле­на» тут опре­де­лен­ная фор­ма тру­да, опре­де­лен­ная фор­ма чело­ве­че­ской пред­мет­ной дея­тель­но­сти, т. е. пре­об­ра­зо­ва­ния при­ро­ды обще­ствен­ным человеком.

Тут-то и нахо­дит­ся раз­гад­ка тай­ны «иде­аль­но­сти». Иде­аль­ность, по Марк­су, и есть не что иное, как пред­став­лен­ная в вещи фор­ма обще­ствен­но-чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, отра­жа­ю­щая объ­ек­тив­ную реаль­ность. Или, наобо­рот, фор­ма чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, отра­жа­ю­щая объ­ек­тив­ную реаль­ность, пред­став­лен­ная как вещь, как предмет.

«Иде­аль­ность» — это свое­об­раз­ная печать, нало­жен­ная на веще­ство при­ро­ды обще­ствен­но-чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­стью, это фор­ма функ­ци­о­ни­ро­ва­ния физи­че­ской вещи в про­цес­се обще­ствен­но-чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти. Поэто­му-то все вещи, вовле­чен­ные в соци­аль­ный про­цесс, и обре­та­ют новую, в физи­че­ской при­ро­де их никак не заклю­чен­ную и совер­шен­но отлич­ную от послед­ней «фор­му суще­ство­ва­ния», иде­аль­ную форму.

Поэто­му ни о какой «иде­аль­но­сти» не при­хо­дит­ся гово­рить там, где нет обще­ствен­но-про­из­во­дя­щих и вос­про­из­во­дя­щих свою мате­ри­аль­ную жизнь людей, т. е. инди­ви­дов, кол­лек­тив­но осу­ществ­ля­ю­щих труд и пото­му непре­мен­но обла­да­ю­щих и созна­ни­ем и волей. Но это никак не зна­чит, что «иде­аль­ность вещей» — про­дукт их созна­тель­ной воли, что она «имма­нент­на созна­нию» и суще­ству­ет толь­ко в созна­нии. Как раз наобо­рот, созна­ние и воля инди­ви­дов высту­па­ют как функ­ции иде­аль­но­сти вещей, как осо­знан­ная иде­аль­ность вещей.

Иде­аль­ность тем самым име­ет чисто соци­аль­ную при­ро­ду и про­ис­хож­де­ние, и вме­сте с тем иде­аль­ное в фор­ме зна­ния отра­жа­ет объ­ек­тив­ную реаль­ность, не зави­ся­щую от чело­ве­че­ства. Это фор­ма вещи, но вне этой вещи, и имен­но, в дея­тель­но­сти чело­ве­ка, как фор­ма этой дея­тель­но­сти. Или, наобо­рот, фор­ма дея­тель­но­сти чело­ве­ка, но вне это­го чело­ве­ка, как фор­ма вещи. Этим и обу­слов­ле­на вся ее таин­ствен­ность, вся ее зага­доч­ность, слу­жа­щая реаль­ной осно­вой для все­воз­мож­ных иде­а­ли­сти­че­ских кон­струк­ций и кон­цеп­ций и чело­ве­ка, и мира вне чело­ве­ка, начи­ная от Пла­то­на и кон­чая Кар­на­пом и Поппе­ром. Она — «иде­аль­ность» — все вре­мя усколь­за­ет от мета­фи­зи­че­ски-одно­знач­ной тео­ре­ти­че­ской фик­са­ции. Сто­ит ее зафик­си­ро­вать как «фор­му вещи», как она уже драз­нит тео­ре­ти­ка сво­ей «неве­ще­ствен­но­стью», сво­им «функ­ци­о­наль­ным» харак­те­ром, высту­пая лишь как фор­ма «чистой дея­тель­но­сти», лишь как actus purus. Но сто­ит, наобо­рот, попы­тать­ся зафик­си­ро­вать ее «как тако­вую», как очи­щен­ную от всех сле­дов веще­ствен­но-ося­за­е­мой телес­но­сти, как сра­зу же ока­зы­ва­ет­ся, что затея эта прин­ци­пи­аль­но невы­пол­ни­ма, что после тако­го вычи­та­ния оста­ет­ся лишь одна про­зрач­ная пусто­та, никак не оформ­лен­ный вакуум.

В самом деле, это пре­крас­но пони­мал и Гегель, неле­по гово­рить о «дея­тель­но­сти», кото­рая ни в чем опре­де­лен­ном не осу­ществ­ля­ет­ся, не «вопло­ща­ет­ся», не реа­ли­зу­ет­ся в чем-то телес­ном, хотя бы в сло­ве, в речи, в язы­ке. Если тако­вая «дея­тель­ность» и суще­ству­ет, то никак не в дей­стви­тель­но­сти, а толь­ко в воз­мож­но­сти, толь­ко потен­ци­аль­но, ста­ло быть, не как дея­тель­ность, а как нечто ей про­ти­во­по­лож­ное — как без­де­я­тель­ность, как отсут­ствие деятельности.

Поэто­му-то и, по Геге­лю, «дух», как нечто иде­аль­ное, как нечто про­ти­во­сто­я­щее миру телес­но зафик­си­ро­ван­ных форм, вооб­ще не может осу­ще­ствить «рефлек­сию» (т. е. осо­знать фор­мы сво­ей соб­ствен­ной струк­ту­ры) ина­че, как пред­ва­ри­тель­но про­ти­во­по­ста­вив «само­го себя — само­му себе» как отлич­ный от само­го себя «пред­мет», как «вещь». Для абсо­лют­но­го духа это столь же неис­пол­ни­мо, как и жела­ние кра­са­ви­цы полю­бо­вать­ся сво­ей соб­ствен­ной физио­но­ми­ей при отсут­ствии зер­ка­ла, в кото­ром она может рас­смат­ри­вать себя как нечто «дру­гое», как вне себя суще­ству­ю­щий образ. Глаз сам себя не видит, он видит толь­ко дру­гое, пусть даже это дру­гое — дру­гой глаз, его соб­ствен­ное зер­каль­ное отражение.

Гово­ря о сто­и­мост­ной фор­ме как об иде­аль­ной фор­ме вещи, Маркс совсем не слу­чай­но при­бе­га­ет к обра­зу зеркала:

«В неко­то­рых отно­ше­ни­ях чело­век напо­ми­на­ет товар. Так как он родит­ся без зер­ка­ла в руках и не фих­те­ан­ским фило­со­фом: „Я есмь я“, то чело­век сна­ча­ла смот­рит­ся, как в зер­ка­ло, в дру­го­го чело­ве­ка. Лишь отне­сясь к чело­ве­ку Пав­лу как к себе подоб­но­му, чело­век Петр начи­на­ет отно­сить­ся к само­му себе как к чело­ве­ку. Вме­сте с тем и Павел как тако­вой, во всей его пав­лов­ской телес­но­сти, ста­но­вит­ся для него фор­мой про­яв­ле­ния рода „чело­век“»[21].

Маркс сам про­во­дит тут недву­смыс­лен­ную парал­лель меж­ду сво­ей тео­ри­ей отно­си­тель­но «иде­аль­но­сти» сто­и­мост­ной фор­мы и пони­ма­ни­ем «иде­аль­но­сти» у Геге­ля, кото­рое учи­ты­ва­ет диа­лек­ти­ку ста­нов­ле­ния кол­лек­тив­но­го само­со­зна­ния чело­ве­че­ско­го рода. Да, Гегель пони­мал ситу­а­цию куда шире и глуб­же, неже­ли «фих­те­ан­ский фило­соф», уста­нав­ли­вая, что «дух», преж­де чем он смо­жет рас­смот­реть само­го себя, дол­жен утра­тить свою неза­пят­нан­ную «веще­ством чув­ствен­но­сти» чисто­ту и про­зрач­ность, дол­жен сам себя пре­вра­тить в пред­мет и в виде это­го пред­ме­та про­ти­во­по­ста­вить само­го себя само­му себе. Вна­ча­ле хотя бы в виде Сло­ва, в виде сло­вес­но-вер­баль­но­го «вопло­ще­ния», а затем и в виде ору­дий тру­да, и ста­туй, и машин, и пушек, и хра­мов, и фаб­рик, и кон­сти­ту­ций, и госу­дарств, в виде гран­ди­оз­но­го «неор­га­ни­че­ско­го тела чело­ве­ка», в виде чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мо­го тела циви­ли­за­ции, кото­рое для него и слу­жит лишь зер­ка­лом, в кото­ром он может рас­смат­ри­вать сам себя, свое «ино­бы­тие», пости­гая в этом рас­смат­ри­ва­нии свою соб­ствен­ную «чистую иде­аль­ность», пони­мая само­го себя как «чистую дея­тель­ность». Гегель пре­крас­но пони­мал, что «иде­аль­ность», в каче­стве «чистой дея­тель­но­сти», непо­сред­ствен­но не дана и не может быть дана «как тако­вая», сра­зу во всей ее чисто­те и неза­мут­нен­но­сти, что она пости­га­ет­ся един­ствен­но через ана­лиз ее «вопло­ще­ний», через ее отра­же­ние в зер­ка­ле ося­за­е­мо-телес­ной дей­стви­тель­но­сти, в зер­ка­ле систе­мы вещей (их форм и отно­ше­ний), создан­ных дея­тель­но­стью «чисто­го духа». По пло­дам их узна­е­те их — не иначе.

Иде­аль­ные фор­мы мира — это, по Геге­лю, осу­ществ­лен­ные в каком-либо мате­ри­а­ле фор­мы «чистой» дея­тель­но­сти. Если они в ося­за­е­мо-телес­ном мате­ри­а­ле не осу­ществ­ле­ны, они оста­ют­ся неви­ди­мы­ми и неве­до­мы­ми для само­го же дея­тель­но­го духа, не могут быть им осо­зна­ны. Что­бы их раз­гля­деть, их обя­за­тель­но надо «ове­ще­ствить», т. е. пре­вра­тить в фор­мы и отно­ше­ния вещей. Толь­ко при этом усло­вии иде­аль­ность суще­ству­ет, обла­да­ет налич­ным быти­ем толь­ко как ове­ществ­лен­ная и ове­ществ­ля­е­мая фор­ма дея­тель­но­сти — фор­ма дея­тель­но­сти, став­шая и ста­но­вя­ща­я­ся фор­мой пред­ме­та, ося­за­е­мо-телес­ной вещи вне созна­ния, и ни в коем слу­чае не как транс­цен­ден­таль­но-пси­хо­ло­ги­че­ская схе­ма созна­ния, не как внут­рен­няя схе­ма «Я», отли­ча­ю­ще­го себя от само­го себя внут­ри само­го себя, как то полу­ча­лось у «фих­те­ан­ско­го философа».

Как внут­рен­няя схе­ма дея­тель­но­сти созна­ния, как схе­ма, «имма­нент­ная созна­нию», иде­аль­ность может иметь лишь мни­мое, лишь при­зрач­ное суще­ство­ва­ние. Реаль­ной она ста­но­вит­ся лишь в ходе ее ове­ществ­ле­ния, опред­ме­чи­ва­ния (и рас­пред­ме­чи­ва­ния), отчуж­де­ния и сня­тия отчуж­де­ния. Нетруд­но заме­тить, насколь­ко резон­нее и реа­ли­стич­нее было это пони­ма­ние по срав­не­нию с кан­тов­ско-фих­те­ан­ским; оно ухва­ты­ва­ло дей­стви­тель­ную диа­лек­ти­ку ста­нов­ле­ния «само­со­зна­ния» людей, охва­ты­ва­ло те дей­стви­тель­ные фазы и мета­мор­фо­зы, в смене кото­рых толь­ко и суще­ству­ет «иде­аль­ность» мира.

Поэто­му-то Маркс и при­мы­ка­ет в тер­ми­но­ло­ги­че­ском отно­ше­нии к Геге­лю, а не к Кан­ту или Фих­те, ста­рав­шим­ся решить про­бле­му «иде­аль­но­сти» (т. е. дея­тель­но­сти), копа­ясь «внут­ри созна­ния», без выхо­да отту­да во внеш­ний, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мый телес­ный мир — в мир ося­за­е­мых телес­ных форм и отно­ше­ний вещей.

Такое геге­лев­ское опре­де­ле­ние тер­ми­на «иде­аль­ность» охва­ты­ва­ет весь круг явле­ний, внут­ри кое­го дей­стви­тель­но суще­ству­ет «иде­аль­ное», пони­ма­е­мое как телес­но вопло­ща­е­мая фор­ма актив­ной дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка. Как дея­тель­ность в фор­ме вещи или наобо­рот, как вещь под фор­мой дея­тель­но­сти, в каче­стве «момен­та» этой дея­тель­но­сти, в каче­стве ее мимо­лет­ной метаморфозы.

Без пони­ма­ния это­го обсто­я­тель­ства вооб­ще невоз­мож­но было бы разо­брать­ся в тех чуде­сах, кото­рые демон­стри­ру­ют людям товар, товар­ная фор­ма про­дук­та, осо­бен­но в ее осле­пи­тель­но-денеж­ной фор­ме, в фор­ме пре­сло­ву­тых «реаль­ных тале­ров», «реаль­ных руб­лей» или «реаль­ных дол­ла­ров». Вещей, кото­рые при самом мини­маль­ном тео­ре­ти­че­ском пони­ма­нии их сра­зу же ока­зы­ва­ют­ся вовсе не «реаль­ны­ми», а насквозь «иде­аль­ны­ми». «Вещей», к раз­ря­ду кото­рых столь же недву­смыс­лен­но отно­сят­ся и сло­ва, еди­ни­цы язы­ка, и мно­гие дру­гие «вещи». Вещи, кото­рые, будучи вполне «мате­ри­аль­ны­ми», ося­за­е­мо-телес­ны­ми обра­зо­ва­ни­я­ми, все свое «зна­че­ние» (функ­цию и роль) обре­та­ют от «духа», от «мыш­ле­ния» и даже обя­за­ны ему сво­им опре­де­лен­ным телес­ным суще­ство­ва­ни­ем. Вне духа и без духа нет и сло­ва, есть лишь коле­ба­ния воздуха.

Таин­ствен­ность этой кате­го­рии «вещей» — тай­на их «иде­аль­но­сти», их «чув­ствен­но-сверх­чув­ствен­но­го харак­те­ра», и была впер­вые науч­но рас­кры­та Марк­сом в ходе ана­ли­за товар­но­го фети­шиз­ма, в ходе ана­ли­за товар­ной (сто­и­мост­ной) фор­мы про­дук­та, как типич­ней­шей и фун­да­мен­таль­ной фор­мы это­го ряда, как «чисто иде­аль­ной формы».

«Таин­ствен­ность товар­ной фор­мы состо­ит про­сто в том, что она явля­ет­ся зер­ка­лом, кото­рое отра­жа­ет людям обще­ствен­ный харак­тер их соб­ствен­но­го тру­да как вещ­ный харак­тер самих про­дук­тов тру­да, как обще­ствен­ные свой­ства дан­ных вещей, при­су­щие им от при­ро­ды; поэто­му и обще­ствен­ное отно­ше­ние про­из­во­ди­те­лей к сово­куп­но­му тру­ду пред­став­ля­ет­ся им нахо­дя­щим­ся вне их обще­ствен­ным отно­ше­ни­ем вещей. Бла­го­да­ря это­му quid pro quo [появ­ле­нию одно­го вме­сто дру­го­го] про­дук­ты тру­да ста­но­вят­ся това­ра­ми, веща­ми чув­ствен­но-сверх­чув­ствен­ны­ми, или обще­ствен­ны­ми. Так све­то­вое воз­дей­ствие вещи на зри­тель­ный нерв вос­при­ни­ма­ет­ся не как субъ­ек­тив­ное раз­дра­же­ние само­го зри­тель­но­го нер­ва, а как объ­ек­тив­ная фор­ма вещи, нахо­дя­щей­ся вне глаз. Но при зри­тель­ных вос­при­я­ти­ях свет дей­стви­тель­но отбра­сы­ва­ет­ся одной вещью, внеш­ним пред­ме­том, на дру­гую вещь, глаз. Это — физи­че­ское отно­ше­ние меж­ду физи­че­ски­ми веща­ми. Меж­ду тем товар­ная фор­ма и то отно­ше­ние сто­и­мо­стей про­дук­тов тру­да, в кото­ром она выра­жа­ет­ся, не име­ют реши­тель­но ниче­го обще­го с физи­че­ской при­ро­дой вещей и выте­ка­ю­щи­ми из нее отно­ше­ни­я­ми вещей»[22].

Поэто­му-то Маркс и харак­те­ри­зу­ет товар­ную фор­му как иде­аль­ную фор­му, т. е. как фор­му, не име­ю­щую реши­тель­но ниче­го обще­го с реаль­ной, телес­но ося­за­е­мой фор­мой того тела, в кото­ром она пред­став­ле­на (т. е. отра­же­на, выра­же­на, ове­ществ­ле­на, опред­ме­че­на, отчуж­де­на, реа­ли­зо­ва­на) и посред­ством кото­рой она толь­ко и «суще­ству­ет», обла­да­ет «налич­ным бытием».

Она «иде­аль­на» пото­му, что не заклю­ча­ет в себе ни одно­го ато­ма веще­ства того тела, в кото­ром она пред­став­ле­на, ибо это — фор­ма совсем дру­го­го тела. И это дру­гое тело при­сут­ству­ет здесь не телес­но-веще­ствен­но — «телес­но» оно нахо­дит­ся совсем в дру­гой точ­ке про­стран­ства, — а толь­ко опять-таки «иде­аль­но», ни одно­го ато­ма его веще­ства здесь тоже нет. Хими­че­ский ана­лиз золо­той моне­ты не обна­ру­жит в ней ни одной моле­ку­лы вак­сы, как и наобо­рот. Тем не менее золо­тая моне­та пред­став­ля­ет (выра­жа­ет) сто­и­мость сот­ни банок вак­сы как раз и имен­но сво­им весом и блес­ком. И конеч­но, этот акт пред­став­ле­ния совер­ша­ет­ся вовсе не в созна­нии про­дав­ца вак­сы, а вне его созна­ния в любом «смыс­ле» это­го сло­ва, — вне его голо­вы, в про­стран­стве рын­ка, и без того, что­бы он имел хотя бы малей­шее подо­зре­ние о таин­ствен­ной при­ро­де денеж­ной фор­мы и о сути цены вак­сы. Каж­дый может тра­тить день­ги, не зная, что такое деньги.

По этой же при­чине чело­век, уве­рен­но поль­зу­ю­щий­ся род­ным язы­ком для выра­же­ния самых тон­ких и слож­ных жиз­нен­ных обсто­я­тельств, ока­жет­ся в очень труд­ном поло­же­нии, если ему при­дет в голо­ву обре­сти созна­ние отно­ше­ния меж­ду «зна­ком» и «зна­че­ни­ем». То созна­ние, кото­рое он может почерп­нуть из линг­ви­сти­че­ских тру­дов, при нынеш­нем состо­я­нии линг­ви­сти­че­ской нау­ки ско­рее поста­вит его в поло­же­ние соро­ко­нож­ки, неосмот­ри­тель­но задав­шей­ся вопро­сом о том, с какой ноги она начи­на­ет ходить. Сла­ва богу, что тако­го рода вещи оста­ют­ся «вне созна­ния». И вся загвозд­ка, при­чи­нив­шая столь­ко хло­пот и фило­со­фии, заклю­ча­ет­ся как раз в том обсто­я­тель­стве, что «иде­аль­ные фор­мы», подоб­ные фор­ме сто­и­мо­сти, фор­ме мыш­ле­ния или син­так­си­че­ской фор­ме, все­гда воз­ни­ка­ли, скла­ды­ва­лись и раз­ви­ва­лись, чем даль­ше, тем боль­ше пре­вра­ща­ясь в нечто все­це­ло объ­ек­тив­ное, совер­шен­но неза­ви­си­мо от чье­го бы то ни было созна­ния, в ходе про­цес­сов, про­те­кав­ших вовсе не в голо­ве, а каж­дый раз вне ее, хотя и при ее участии.

Если бы дело обсто­я­ло ина­че, иде­а­лизм Пла­то­на и Геге­ля и в самом деле был бы в выс­шей сте­пе­ни стран­ным заблуж­де­ни­ем, каким-то несу­раз­ным бре­дом, никак не достой­ным умов тако­го мас­шта­ба и тако­го вли­я­ния. Объ­ек­тив­ность «иде­аль­ной фор­мы» — это, увы, не горя­чеч­ный бред Пла­то­на и Геге­ля, а совер­шен­но бес­спор­ный, оче­вид­ней­ший и даже каж­до­му обы­ва­те­лю зна­ко­мый упря­мый факт. Факт, над кото­рым тыся­че­ле­тия лома­ли себе голо­ву мыс­ли­те­ли тако­го мас­шта­ба, как Ари­сто­тель и Декарт, Спи­но­за и Кант, Гегель и Эйн­штейн, не гово­ря уже о тыся­чах мыс­ли­те­лей ран­гом пониже.

Иде­а­лизм — не след­ствие эле­мен­тар­ной ошиб­ки наив­но­го школь­ни­ка, вооб­ра­зив­ше­го гроз­ное при­ви­де­ние там, где на самом деле ниче­го нет. Иде­а­лизм — это спе­ку­ля­тив­ная интер­пре­та­ция объ­ек­тив­но­сти иде­аль­ной фор­мы, т. е. фак­та ее неза­ви­си­мо­го от воли и созна­ния инди­ви­дов суще­ство­ва­ния в про­стран­стве чело­ве­че­ской культуры.

Мате­ри­а­лизм в дан­ном слу­чае может заклю­чать­ся толь­ко и имен­но в науч­ном объ­яс­не­нии фак­та, а не в его игно­ри­ро­ва­нии. Фор­маль­но же факт выгля­дит {имен­но так, как его и изоб­ра­зи­ли мыс­ли­те­ли «линии Пла­то­на»:} как объ­ек­тив­ная, несмот­ря на свою оче­вид­ную бес­те­лес­ность, фор­ма дви­же­ния физи­че­ски ося­за­е­мых тел. Бес­те­лес­ная фор­ма, управ­ля­ю­щая судь­ба­ми вполне телес­ных форм, опре­де­ля­ю­щая, быть им или не быть. Фор­ма как некая бес­плот­ная, одна­ко все­силь­ная «душа» вещей. Фор­ма, сохра­ня­ю­щая себя в самых раз­лич­ных телес­ных вопло­ще­ни­ях и не сов­па­да­ю­щая ни с одним из них. Фор­ма, про кото­рую нель­зя ска­зать, где имен­но она «суще­ству­ет». Вез­де — и нигде в част­но­сти. И уж во вся­ком слу­чае не в голо­ве Иван Ива­ны­ча или Пет­ра Пет­ро­ви­ча, хотя и в ней тоже.

Вполне раци­о­наль­ное, очи­щен­ное от вся­кой мисти­ки пони­ма­ние «иде­аль­но­го», как «иде­аль­ной фор­мы» реаль­но­го, мате­ри­аль­но­го по сво­ей суб­стан­ции мира, в общей фор­ме было достиг­ну­то К. Марк­сом как раз в ходе кон­струк­тив­но-кри­ти­че­ско­го пре­одо­ле­ния геге­лев­ской кон­цеп­ции иде­аль­но­сти, а в част­ной фор­ме — как реше­ние вопро­са о фор­ме сто­и­мо­сти через кри­ти­ку поли­ти­че­ской эко­но­мии, т. е. клас­си­че­ской тру­до­вой тео­рии сто­и­мо­сти. Иде­аль­ность фор­мы сто­и­мо­сти — типич­ней­ший и харак­тер­ней­ший слу­чай иде­аль­но­сти вооб­ще, и поэто­му на марк­сов­ской кон­цеп­ции фор­мы сто­и­мо­сти могут быть кон­крет­но про­де­мон­стри­ро­ва­ны все пре­иму­ще­ства диа­лек­ти­ко-мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го взгля­да на иде­аль­ность и на «иде­аль­ное».

Фор­ма сто­и­мо­сти пони­ма­ет­ся в «Капи­та­ле» имен­но как ове­ществ­лен­ная (пред­став­лен­ная или «пред­став­шая» как вещь, как отно­ше­ние вещей) фор­ма обще­ствен­но-чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти. Непо­сред­ствен­но она и пред­ста­ет перед нами как телес­ное, физи­че­ски ося­за­е­мое «вопло­ще­ние» чего-то «ино­го», и этим «иным» не может быть какое-то иное физи­че­ски-ося­за­е­мое «тело», дру­гая «вещь», или «веще­ство», или суб­стан­ция, пони­ма­е­мая как веще­ство, как неко­то­рая физи­че­ски ося­за­е­мая материя.

Един­ствен­ной аль­тер­на­ти­вой тут ока­зы­ва­ет­ся допу­ще­ние неко­то­рой бес­те­лес­ной суб­стан­ции, неко­то­ро­го «неве­ще­ствен­но­го веще­ства», и клас­си­че­ская фило­со­фия под­ска­зы­ва­ла тут доста­точ­но логи­че­ское реше­ние: такой стран­ной «суб­стан­ци­ей» может быть толь­ко дея­тель­ность — «чистая дея­тель­ность», «чистая фор­мо­об­ра­зу­ю­щая актив­ность», «actus purus». Но в сфе­ре эко­но­ми­че­ской дея­тель­но­сти эта суб­стан­ция есте­ствен­но рас­шиф­ро­вы­ва­лась как труд, как физи­че­ский труд чело­ве­ка, пре­об­ра­зу­ю­щий физи­че­ское тело при­ро­ды, а «сто­и­мость» — как осу­ществ­лен­ный труд, как «вопло­щен­ный» акт труда.

Поэто­му имен­но в поли­ти­че­ской эко­но­мии науч­ная мысль и сде­ла­ла пер­вый реши­тель­ный шаг к раз­гад­ке суще­ства «иде­аль­но­сти». И уже Смит и Рикар­до — люди, доста­точ­но от фило­со­фии дале­кие, — ясно раз­гля­де­ли «суб­стан­цию» зага­доч­ных сто­и­мост­ных опре­де­ле­ний в труде.

Одна­ко поня­тая со сто­ро­ны «суб­стан­ции» сто­и­мость так и оста­лась зага­доч­ной со сто­ро­ны ее «фор­мы», клас­си­че­ская тру­до­вая тео­рия сто­и­мо­сти так и не смог­ла ура­зу­меть, поче­му эта суб­стан­ция выра­жа­ет­ся имен­но так, а не как-нибудь ина­че? Клас­си­че­скую бур­жу­аз­ную тра­ди­цию этот вопрос, впро­чем, не очень-то и инте­ре­со­вал, и Маркс ясно пока­зал при­чи­ну ее рав­но­ду­шия к этой теме. Так или ина­че, а «дедук­ция», то есть тео­ре­ти­че­ское выве­де­ние фор­мы сто­и­мо­сти из ее «суб­стан­ции», для бур­жу­аз­ной нау­ки так и оста­лась непо­силь­ной зада­чей. В ито­ге по-преж­не­му зага­доч­ной и мисти­че­ской оста­лась тут и иде­аль­ность этой формы.

Посколь­ку же тео­ре­ти­ки упи­ра­лись, мож­но ска­зать, носом в таин­ствен­ные — физи­че­ски-неося­за­е­мые — свой­ства этой фор­мы, постоль­ку они вновь и вновь воз­вра­ща­лись на про­то­рен­ные пути тол­ко­ва­ния «иде­аль­но­сти», отсю­да и пред­став­ле­ние о суще­ство­ва­нии неких «иде­аль­ных ато­мов сто­и­мо­сти», весь­ма напо­ми­нав­ших лейб­ни­цев­ские мона­ды, неве­ще­ствен­ные и непро­тя­жен­ные кван­ты «духов­ной субстанции».

Марк­су, как эко­но­ми­сту, здесь и помог­ло то обсто­я­тель­ство, что он не был столь наи­вен в фило­со­фии, как Смит и Рикардо.

Уви­дев в фих­те­ан­ско-геге­лев­ской кон­цеп­ции иде­аль­но­сти как «чистой иде­аль­но­сти» абстракт­но-мисти­фи­ци­ру­ю­щее опи­са­ние реаль­но­го, физи­че­ски-ося­за­е­мо­го тру­да обще­ствен­но­го чело­ве­ка, про­цес­са физи­че­ско­го пре­об­ра­зо­ва­ния физи­че­ской при­ро­ды, совер­ша­е­мо­го физи­че­ским же телом чело­ве­ка, он и полу­чил тео­ре­ти­че­ский ключ к раз­гад­ке иде­аль­но­сти фор­мы стоимости.

Сто­и­мость вещи пред­ста­ла как ове­ществ­лен­ный труд чело­ве­ка, и, ста­ло быть, фор­ма сто­и­мо­сти ока­за­лась не чем иным, как ове­ществ­лен­ной фор­мой это­го тру­да, фор­мой чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, пред­став­шей перед чело­ве­ком фор­мой пре­об­ра­зо­ван­ной ею вещи.

И тот факт, что это вовсе не фор­ма вещи самой по себе (т. е. вещи в ее есте­ствен­но-при­род­ной опре­де­лен­но­сти), а вопло­щен­ная в веще­ство при­ро­ды фор­ма обще­ствен­но-чело­ве­че­ско­го тру­да или фор­мо­об­ра­зу­ю­щей дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка, — этот факт и заклю­чал в себе раз­гад­ку «иде­аль­но­сти». Вполне раци­о­наль­ную, фак­ти­че­скую раз­гад­ку, мате­ри­а­ли­сти­че­скую интер­пре­та­цию всех мисти­че­ски-зага­доч­ных опре­де­ле­ний сто­и­мост­ной фор­мы как иде­аль­ной формы.

Имен­но пони­ма­ние «фор­мы сто­и­мо­сти вооб­ще» как «фор­мы чисто иде­аль­ной» и дало воз­мож­ность К. Марк­су впер­вые в исто­рии поли­ти­че­ской эко­но­мии уве­рен­но раз­ли­чить мате­ри­аль­ные фор­мы отно­ше­ний меж­ду людь­ми, как отно­ше­ний, завя­зы­ва­ю­щих­ся меж­ду ними в про­цес­се про­из­вод­ства мате­ри­аль­ной жиз­ни совер­шен­но неза­ви­си­мо от их созна­тель­ных наме­ре­ний (от их воли и созна­ния), и иде­аль­ное выра­же­ние этих отно­ше­ний в фор­мах их созна­тель­ной целе­со­об­раз­ной воли, т. е. в виде тех устой­чи­вых иде­аль­ных обра­зо­ва­ний, кото­рые Маркс назвал «объ­ек­тив­ны­ми мыс­ли­тель­ны­ми формами».

Это — то самое раз­ли­че­ние, на важ­но­сти кото­ро­го наста­и­вал позд­нее (в 1894 году) В. И. Ленин, раз­ли­че­ние меж­ду мате­ри­аль­ны­ми и идео­ло­ги­че­ски­ми отно­ше­ни­я­ми. В раз­ряд послед­них он отно­сил, как хоро­шо извест­но, пра­во­вые, поли­ти­че­ские и госу­дар­ствен­но-поли­ти­че­ские отно­ше­ния меж­ду людь­ми, пред­мет­но-оформ­лен­ные в виде соот­вет­ству­ю­щих учре­жде­ний — в виде орга­нов госу­дар­ствен­ной вла­сти, в струк­ту­ре поли­ти­че­ских пар­тий и дру­гих соци­аль­ных орга­ни­за­ций, а ранее — в виде Церк­ви с ее стро­гой иерар­хи­ей, в виде систем обы­ча­ев и риту­а­лов и пр.

Все эти отно­ше­ния и соот­вет­ству­ю­щие им учре­жде­ния, будучи иде­аль­ны­ми фор­ма­ми выра­же­ния мате­ри­аль­ных (эко­но­ми­че­ских) отно­ше­ний, суще­ству­ют, конеч­но же, не в голо­ве, не внут­ри моз­га, а в том же самом реаль­ном про­стран­стве чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, что и мате­ри­аль­ные, эко­но­ми­че­ские отно­ше­ния производства.

Имен­но поэто­му их так часто и пута­ют друг с дру­гом, усмат­ри­вая эко­но­ми­че­ские отно­ше­ния там, где нали­цо лишь пра­во­вые фор­мы их регу­ли­ро­ва­ния (и наобо­рот), — и пута­ют так же бес­пар­дон­но, как эко­но­ми­сты до Марк­са пута­ли «сто­и­мость» с «ценой», т. е. мате­ри­аль­ный эко­но­ми­че­ский факт с его соб­ствен­ным иде­аль­ным выра­же­ни­ем в денеж­ном материале.

«Чисто иде­аль­ную фор­му» выра­же­ния мате­ри­аль­но­го фак­та они при­ни­ма­ли, ничто­же сум­ня­ше­ся, за сам мате­ри­аль­ный, эко­но­ми­че­ский факт, за «сто­и­мость как тако­вую», за «сто­и­мость вооб­ще». Зато у них не вызы­ва­ло ника­ко­го сомне­ния, что «сто­и­мость как тако­вая», неза­ви­си­мо от ее иде­аль­но­го выра­же­ния в цене, — это лишь «фик­ция», изоб­ре­тен­ная клас­си­ка­ми тру­до­вой тео­рии сто­и­мо­сти и суще­ству­ю­щая лишь в голо­ве Сми­та, Рикар­до и Маркса.

На том сто­я­ла и сто­ит до сих пор вся вуль­гар­ная полит­эко­но­мия, начи­ная с Бэй­ли и Д. С. Мил­ля и кон­чая Д. Кейн­сом, под­став­ля­ю­щая на место ана­ли­за реаль­ных мате­ри­аль­ных, эко­но­ми­че­ских отно­ше­ний и их имма­нент­ных форм копа­ни­ем в сфе­ре чисто иде­аль­ных обра­зов этих отно­ше­ний, пред­мет­но пред­став­лен­ных в таких ходя­чих и само­оче­вид­ных «вещах», как день­ги, век­се­ля, акции, инве­сти­ции, т. е. в зафик­си­ро­ван­ных пра­во­вы­ми нор­ма­ми и доз­во­лен­ных ими созна­тель­ных вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях меж­ду аген­та­ми капи­та­ли­сти­че­ско­го про­из­вод­ства и обра­ще­ния. Отсю­да уже авто­ма­ти­че­ски полу­ча­ет­ся взгляд на эко­но­ми­че­ские отно­ше­ния как на отно­ше­ния чисто пси­хи­че­ские, то бишь, на их язы­ке, «иде­аль­ные».

Так, для Д. М. Кейн­са «сто­и­мость» — это миф, пустое сло­во. На самом деле, яко­бы, «суще­ству­ет» лишь рыноч­ная цена. Поэто­му и «нор­ма про­цен­та» и все подоб­ные кате­го­рии — лишь «в выс­шей сте­пе­ни пси­хо­ло­ги­че­ские фено­ме­ны», а кри­зис пере­про­из­вод­ства — «это про­стое след­ствие нару­ше­ния дели­кат­но­го рав­но­ве­сия само­про­из­воль­но­го опти­миз­ма. Оце­ни­вая пер­спек­ти­вы инве­сти­ций, мы долж­ны поэто­му при­ни­мать во вни­ма­ние нер­вы, склон­ность к исте­рии и даже несва­ре­ние желуд­ка и реак­цию на пере­ме­ну пого­ды у тех, от само­про­из­воль­ной дея­тель­но­сти кото­рых они глав­ным обра­зом зави­сят»[23].

Вот вам и след­ствие мета­фи­зи­че­ско­го пони­ма­ния отно­ше­ний меж­ду «мате­ри­аль­ным» и «иде­аль­ным».

Из это­го сле­ду­ет один вывод: мета­фи­зи­че­ский мате­ри­а­лизм, с его наив­ным пони­ма­ни­ем «иде­аль­но­го» и «мате­ри­аль­но­го», стал­ки­ва­ясь с кон­крет­но-науч­ной (в дан­ном слу­чае с полит­эко­но­ми­че­ской) про­бле­мой, тре­бу­ю­щей гра­мот­но-фило­соф­ско­го (диа­лек­ти­че­ско­го) раз­ли­че­ния меж­ду тем и дру­гим, пре­вра­ща­ет­ся, сам того не заме­тив, в чистей­ший субъ­ек­тив­ный иде­а­лизм берк­ли­ан­ско-махист­ско­го тол­ка. Неиз­беж­ное и спра­вед­ли­вое нака­за­ние для мета­фи­зи­че­ско­го мате­ри­а­ли­ста, пре­не­бре­га­ю­ще­го диа­лек­ти­кой. Воюя про­тив диа­лек­ти­ки как «геге­льян­щи­ны», он обя­за­тель­но впа­да­ет в иде­а­лизм, бес­ко­неч­но более мел­кий и пош­лый, неже­ли гегелевский.

Совер­шен­но то же самое про­ис­хо­дит с ним и там, где он стал­ки­ва­ет­ся с про­бле­мой так назы­ва­е­мых «иде­аль­ных, или абстракт­ных, объ­ек­тов» мате­ма­ти­че­ско­го знания.

В мате­ма­ти­ке вооб­ще, а в осо­бен­но­сти же в сочи­не­ни­ях, посвя­щен­ных ее фило­соф­ско-гно­сео­ло­ги­че­ско­му обос­но­ва­нию, с неко­то­рых пор широ­кое рас­про­стра­не­ние полу­чи­ло выра­же­ние «иде­аль­ный объ­ект». Есте­ствен­но воз­ни­ка­ет вопрос, насколь­ко пра­во­мер­но в дан­ном слу­чае это выра­же­ние с точ­ки зре­ния мате­ри­а­ли­сти­че­ской фило­со­фии, с точ­ки зре­ния тео­рии отра­же­ния? Что назы­ва­ют тут «иде­аль­ным», что вооб­ще име­ют в виду под этим словом?

Нетруд­но убе­дить­ся, что это поня­тие обни­ма­ет собой все {наи­бо­лее важ­ные} объ­ек­ты мате­ма­ти­че­ско­го мыш­ле­ния {– и топо­ло­ги­че­ские струк­ту­ры, и мни­мые чис­ла вро­де кор­ня из минус еди­ни­цы, и регу­ляр­но­сти, обна­ру­жи­ва­е­мые в нату­раль­ном ряде чисел, и так далее и тому подоб­ное. Коро­че гово­ря, все, что изу­ча­ют ныне математики}.

Этот факт слу­жит осно­ва­ни­ем для столь же широ­ко рас­про­стра­нен­но­го утвер­жде­ния, соглас­но кото­ро­му не толь­ко мате­ма­ти­ка, но и вся совре­мен­ная нау­ка, в отли­чие от есте­ство­зна­ния про­шлых эпох, вооб­ще имен­но (и толь­ко) иде­аль­ное (мир «иде­аль­ных объ­ек­тов») и иссле­ду­ет, что иде­аль­ное и есть ее един­ствен­ный и спе­ци­фи­че­ский предмет.

Пред­ста­ви­те­ли нео­по­зи­ти­виз­ма, само собой понят­но, не упу­сти­ли воз­мож­но­сти усмот­реть в этом обсто­я­тель­стве лиш­ний аргу­мент про­тив мате­ри­а­лиз­ма, про­тив тези­са, соглас­но кото­ро­му мате­ма­ти­ка, как и любая нау­ка, иссле­ду­ет все же реаль­ный, мате­ри­аль­ный мир, хотя и рас­смат­ри­ва­ет его в сво­ем осо­бом ракур­се, под сво­им, спе­ци­аль­но-мате­ма­ти­че­ским, углом зрения.

И надо при­знать, что мате­ри­а­лизм недиа­лек­ти­че­ский, сти­хий­ный ока­зы­ва­ет­ся тут явно несо­сто­я­тель­ным, попа­да­ет в труд­ное поло­же­ние, в без­вы­ход­ную для него ситу­а­цию. И повин­но в том его наив­ное тол­ко­ва­ние «иде­аль­но­сти», кате­го­рии идеального.

В самом деле: если вы под «иде­аль­ным» пони­ма­е­те то (и толь­ко то), что нахо­дит­ся в созна­нии, в голо­ве чело­ве­ка, т. е. неко­то­рый чисто пси­хи­че­ский или пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ский мен­таль­ный фено­мен, то вы уже тем самым ока­за­лись бес­по­мощ­ны перед субъ­ек­тив­но-иде­а­ли­сти­че­ским тол­ко­ва­ни­ем пред­ме­та совре­мен­но­го мате­ма­ти­че­ско­го зна­ния, вынуж­де­ны капи­ту­ли­ро­вать перед объ­еди­нен­ны­ми сила­ми нео­по­зи­ти­виз­ма, гус­сер­ли­ан­ства и род­ствен­ных им уче­ний. Ибо сил­ло­гизм здесь полу­ча­ет­ся убий­ствен­ный: если вер­но то, что совре­мен­ная мате­ма­ти­ка изу­ча­ет «иде­аль­ные объ­ек­ты», а «иде­аль­ные объ­ек­ты», по ваше­му соб­ствен­но­му заяв­ле­нию, нахо­дят­ся в созна­нии, и нигде ина­че, то вывод сле­ду­ет уже авто­ма­ти­че­ски: совре­мен­ная мате­ма­ти­ка иссле­ду­ет лишь собы­тия, про­те­ка­ю­щие в созна­нии и толь­ко в созна­нии, лишь в чело­ве­че­ской голо­ве, и никак не реаль­ный, вне созна­ния и вне голо­вы суще­ству­ю­щий мир.

Конеч­но, вы все­гда може­те сде­лать финт, ска­зав, что мате­ма­ти­ки, рас­суж­дая об «иде­аль­ных объ­ек­тах», на самом деле, неве­до­мо для себя «име­ют в виду» нечто совсем иное, неже­ли фило­со­фия, и имен­но — «мате­ри­аль­ное», объ­ек­тив­ный мир есте­ствен­но-при­род­ных и обще­ствен­но-исто­ри­че­ских явле­ний, толь­ко выра­жа­ют­ся при этом неточно.

Но это, конеч­но же, толь­ко финт, и на самом деле вы еще глуб­же увяз­не­те в труд­но­стях. Так про­сто этот вопрос не реша­ет­ся, и вам при­дет­ся объ­яс­нять мате­ма­ти­кам, что же «на самом деле» скры­ва­ет­ся за этим названием.

Если вы отве­ти­те им на это, что, ска­жем, «топо­ло­ги­че­ская струк­ту­ра» есть на самом деле объ­ект вполне мате­ри­аль­ный, а не иде­аль­ный, как они при­вык­ли думать, то вы рис­ку­е­те вызвать недо­уме­ние любо­го све­ду­ще­го в мате­ма­ти­ке чело­ве­ка. Вам ука­жут, что топо­ло­ги­че­ская струк­ту­ра (и если бы толь­ко она одна!) есть все же мате­ма­ти­че­ский образ, а никак не сама мате­ри­аль­ная дей­стви­тель­ность, и доба­вят, что уж кому-кому, а фило­со­фу сле­до­ва­ло бы чуть тонь­ше раз­би­рать­ся в раз­ли­чи­ях меж­ду мате­ри­аль­ным объ­ек­том и мате­ма­ти­че­ской конструкцией.

И мате­ма­тик будет в этом пунк­те совер­шен­но прав, так как он хоро­шо зна­ет, что в мире чув­ствен­но-созер­ца­е­мых явле­ний, в мире физи­че­ских фак­тов «топо­ло­ги­че­скую струк­ту­ру» искать бес­по­лез­но. Столь же хоро­шо он пони­ма­ет, что объ­явить ту же топо­ло­ги­че­скую струк­ту­ру исклю­чи­тель­но пси­хи­че­ским явле­ни­ем (как это скло­нен делать субъ­ек­тив­ный иде­а­лизм, в част­но­сти «мето­до­ло­ги­че­ский солип­сизм» Рудоль­фа Кар­на­па и его после­до­ва­те­лей) — зна­чит совер­шить не менее непро­сти­тель­ный грех, зна­чит отка­зать мате­ма­ти­че­ской нау­ке, а в кон­це кон­цов и все­му мате­ма­ти­че­ско­му есте­ство­зна­нию в объ­ек­тив­ном и необ­хо­ди­мом зна­че­нии ее построений.

И тогда Карл Поппер ска­жет, что мир «иде­аль­ных объ­ек­тов» совре­мен­ной нау­ки — это и не «физи­че­ский мир», и не «пси­хи­че­ский мир», а неко­то­рый явно «тре­тий мир», суще­ству­ю­щий каким-то зага­доч­ным обра­зом наря­ду с дву­мя пере­чис­лен­ны­ми и от них обо­их явно отли­ча­ю­щий­ся. От мира физи­че­ских явле­ний — наблю­да­е­мых в син­хро­фа­зо­тро­нах, осцил­ло­гра­фах и про­чих хит­ро­ум­ных при­бо­рах — сво­ей явной «бес­те­лес­но­стью» и «интел­ли­ги­бель­но­стью» (то есть сво­им чисто умо­по­сти­га­е­мым харак­те­ром), а от мира пси­хи­че­ских явле­ний — сво­ей столь же оче­вид­ной соб­ствен­ной орга­ни­зо­ван­но­стью и неза­ви­си­мо­стью от пси­хи­ки как отдель­но­го лица, так и кол­лек­ти­ва таких лиц, т. е. сво­ей, очень свое­об­раз­ной, объ­ек­тив­но­стью и необходимостью.

И такое объ­яс­не­ние навер­ня­ка пока­жет­ся пред­ста­ви­те­лю совре­мен­но­го мате­ма­ти­че­ско­го есте­ство­зна­ния куда более убе­ди­тель­ным и при­ем­ле­мым, неже­ли объ­яс­не­ние, исхо­дя­щее из пози­ции домо­ро­щен­но­го сти­хий­но­го и чуж­до­го диа­лек­ти­ке мате­ри­а­лиз­ма. Неслу­чай­но Поппер и поль­зу­ет­ся в уче­ном мире доволь­но боль­шой популярностью.

Для недиа­лек­ти­че­ско­го, для доди­а­лек­ти­че­ско­го мате­ри­а­лиз­ма ситу­а­ция тут полу­ча­ет­ся дей­стви­тель­но без­вы­ход­ная и коварная.

И един­ствен­ная фило­соф­ская пози­ция, спо­соб­ная защи­тить в этом слу­чае честь мате­ри­а­лиз­ма, заклю­ча­ет­ся в том, что­бы реши­тель­но отка­зать­ся от ста­ро­го, мета­фи­зи­че­ско­го пони­ма­ния «иде­аль­но­сти» и столь же реши­тель­но при­нять то ее диа­лек­ти­ко-мате­ри­а­ли­сти­че­ское тол­ко­ва­ние, кото­рое было раз­ра­бо­та­но Кар­лом Марк­сом. Вна­ча­ле на пути кри­ти­че­ски-мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го пре­об­ра­зо­ва­ния геге­лев­ской диа­лек­ти­ки, исхо­див­шей из допу­ще­ния «иде­аль­но­сти» самих по себе явле­ний внеш­не­го мира, мира вне и до чело­ве­ка с его голо­вой, а затем, еще более кон­крет­но, в ходе пози­тив­но­го реше­ния про­бле­мы «фор­мы сто­и­мо­сти» и ее прин­ци­пи­аль­но­го отли­чия от самой сто­и­мо­сти — это­го типич­ней­ше­го слу­чая про­ти­во­по­лож­но­сти меж­ду «фор­мой чисто иде­аль­ной» и ее соб­ствен­ным мате­ри­аль­ным прообразом.

Этим и инте­ре­сен, этим и актуа­лен по сей день «Капи­тал», где эта про­бле­ма реше­на бли­ста­тель­но-диа­лек­ти­че­ски и при­том вполне кон­крет­но — и в плане обще­фи­ло­соф­ском, и в плане спе­ци­аль­но-эко­но­ми­че­ском, в плане гра­мот­но-фило­соф­ско­го раз­ли­че­ния меж­ду «иде­аль­ной фор­мой» выра­же­ния реаль­но­го эко­но­ми­че­ско­го фак­та и самим этим реаль­ным, мате­ри­аль­ным, фактом.

Когда нау­ка, в том чис­ле и мате­ма­ти­че­ское есте­ство­зна­ние, пой­мет до кон­ца всю глу­би­ну и точ­ность достиг­ну­то­го в «Капи­та­ле» реше­ния про­бле­мы диа­лек­ти­че­ско­го тож­де­ства и раз­ли­чия «иде­аль­но­го» и «мате­ри­аль­но­го», тогда и толь­ко тогда она пере­ста­нет верить Поппе­ру с его тол­ко­ва­ни­ем мира «иде­аль­ных объ­ек­тов» и «иде­аль­ных моде­лей» как «тре­тье­го мира», про­ти­во­сто­я­ще­го, как нечто осо­бое, и миру физи­че­ско­му, и миру пси­хи­че­ско­му. Тогда Поппер и будет понят как фено­мен, в лице кото­ро­го вко­нец запу­тав­ший­ся в этой ковар­ной про­бле­ме нео­по­зи­ти­визм, субъ­ек­тив­ный иде­а­лизм Рас­се­ла и Кар­на­па, начал пере­рож­дать­ся в запоз­да­лую раз­но­вид­ность арха­и­че­ско­го объ­ек­тив­но­го иде­а­лиз­ма, очень напо­ми­на­ю­ще­го тра­ди­ци­он­ный платонизм.

Но для это­го нуж­но диа­лек­ти­ко-мате­ри­а­ли­сти­че­ское реше­ние про­бле­мы «иде­аль­но­сти», то есть реше­ние мате­ри­а­ли­сти­че­ское по сути, но обо­га­щен­ное уро­ка­ми геге­лев­ской диа­лек­ти­ки, на кото­рую Поппер, как и все нео­по­зи­ти­ви­сты, пред­по­чи­та­ет фыр­кать, не ура­зу­мев того про­сто­го исто­ри­че­ско­го обсто­я­тель­ства, что диа­лек­тик Гегель намно­го бли­же к совре­мен­но­му науч­но­му взгля­ду на вещи, чем Платон…

Иде­аль­ная фор­ма вещи — это фор­ма обще­ствен­но-чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, но суще­ству­ю­щая вне этой жиз­не­де­я­тель­но­сти, а имен­но — как фор­ма внеш­ней вещи, репре­зен­ти­ру­ю­щей, отра­жа­ю­щей дру­гую вещь. И наобо­рот, это фор­ма вещи, но вне этой вещи, и имен­но — как фор­ма жиз­не­де­я­тель­но­сти чело­ве­ка, в чело­ве­ке, «внут­ри человека».

А посколь­ку в раз­ви­тых ее ста­ди­ях жиз­не­де­я­тель­ность чело­ве­ка име­ет все­гда целе­со­об­раз­ный, т. е. созна­тель­но-воле­вой, харак­тер, то «иде­аль­ность» и пред­ста­ет как фор­ма созна­ния и воли — как закон, управ­ля­ю­щий созна­ни­ем и волей чело­ве­ка, как объ­ек­тив­но-при­ну­ди­тель­ная схе­ма созна­тель­но-воле­вой дея­тель­но­сти. Поэто­му-то так лег­ко и ока­зы­ва­ет­ся изоб­ра­зить «иде­аль­ное» исклю­чи­тель­но как фор­му созна­ния и само­со­зна­ния, исклю­чи­тель­но как «транс­цен­ден­таль­ную» схе­му пси­хи­ки и реа­ли­зу­ю­щей эту схе­му воли.

А если так, то пла­то­нов­ско-геге­лев­ская кон­цеп­ция «иде­аль­но­сти» начи­на­ет казать­ся толь­ко недоз­во­ли­тель­ной про­ек­ци­ей форм созна­ния и воли (фор­мы мыш­ле­ния) на «внеш­ний мир», а «кри­ти­ка» Геге­ля сво­дит­ся к упре­кам его в том, что он «онто­ло­ги­зи­ро­вал», «гипо­ста­зи­ро­вал» (т. е. истол­ко­вал как опре­де­ле­ния вне созна­ния инди­ви­да суще­ству­ю­ще­го мира) чисто субъ­ек­тив­ные фор­мы чело­ве­че­ской пси­хи­ки. Совер­шен­но логич­но полу­ча­ет­ся отсю­да, что все кате­го­рии мыш­ле­ния («коли­че­ство», «мера», «необ­хо­ди­мость», «сущ­ность» и пр. и пр.) суть толь­ко «иде­аль­ные», то бишь толь­ко транс­цен­ден­таль­но-пси­хо­ло­ги­че­ские схе­мы дея­тель­но­сти субъ­ек­та и ниче­го более.

У Марк­са, разу­ме­ет­ся, была совсем иная кон­цеп­ция, соглас­но кото­рой все без исклю­че­ния логи­че­ские кате­го­рии суть толь­ко иде­а­ли­зи­ро­ван­ные (т. е. отра­жен­ные, пре­вра­тив­ши­е­ся в фор­мы чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, преж­де все­го внеш­ней, чув­ствен­но-пред­мет­ной, а затем и «духов­ной») все­об­щие фор­мы суще­ство­ва­ния объ­ек­тив­ной реаль­но­сти, внеш­не­го мира, суще­ству­ю­ще­го неза­ви­си­мо от чело­ве­ка и человечества.

И никак не про­ек­ции форм пси­хи­че­ско­го мира на мир «физи­че­ский». Кон­цеп­ция, как нетруд­но усмот­реть, как раз обрат­ная по после­до­ва­тель­но­сти «тео­ре­ти­че­ской дедукции».

Такое пони­ма­ние «иде­аль­но­сти» осно­вы­ва­ет­ся у Марк­са преж­де все­го на мате­ри­а­ли­сти­че­ском пони­ма­нии спе­ци­фи­ки обще­ствен­но­го — чело­ве­че­ско­го — отно­ше­ния к миру (и его прин­ци­пи­аль­но­го отли­чия от отно­ше­ний живот­но­го к миру, от чисто био­ло­ги­че­ско­го отношения):

«Живот­ное непо­сред­ствен­но тож­де­ствен­но со сво­ей жиз­не­де­я­тель­но­стью. Оно не отли­ча­ет себя от сво­ей жиз­не­де­я­тель­но­сти. Оно есть эта жиз­не­де­я­тель­ность. Чело­век же дела­ет самое свою жиз­не­де­я­тель­ность пред­ме­том сво­ей воли и сво­е­го созна­ния»[24].

Это зна­чит: дея­тель­ность живот­но­го направ­ле­на толь­ко на внеш­ние пред­ме­ты. Дея­тель­ность же чело­ве­ка — не толь­ко на них, а и на свои соб­ствен­ные фор­мы жиз­не­де­я­тель­но­сти. Это дея­тель­ность, направ­лен­ная на самое себя, — то, что немец­кая клас­си­че­ская фило­со­фия изоб­ра­зи­ла как спе­ци­фи­че­скую осо­бен­ность «духа», как «рефлек­сию» как «само­со­зна­ние».

В про­ци­ти­ро­ван­ном рас­суж­де­нии Марк­са — и имен­но пото­му, что оно взя­то из ран­них про­из­ве­де­ний, — не под­черк­ну­та еще с доста­точ­ной остро­той прин­ци­пи­аль­но важ­ная деталь, кото­рая имен­но и отли­ча­ет его пози­цию от фих­тев­ско-геге­лев­ско­го пони­ма­ния «рефлек­сии» (отно­ше­ния к само­му себе как к «дру­го­му»). В силу это­го цити­ро­ван­ную мысль мож­но про­чи­тать и так, что чело­век имен­но пото­му обре­та­ет новый, вто­рой план жиз­не­де­я­тель­но­сти, что у него име­ет­ся созна­ние и воля, кото­рых не было у животного.

Меж­ду тем дело-то обсто­ит как раз наобо­рот: созна­ние и воля про­яв­ля­ют­ся у чело­ве­ка толь­ко пото­му, что у чело­ве­ка уже име­ет­ся осо­бый, отсут­ству­ю­щий в живот­ном мире, план жиз­не­де­я­тель­но­сти, дея­тель­ность, направ­лен­ная на усво­е­ние спе­ци­фи­че­ски-обще­ствен­ных, чисто соци­аль­ных по сво­е­му про­ис­хож­де­нию и суще­ству, и пото­му никак не зако­ди­ро­ван­ных в нем био­ло­ги­че­ски, форм жизнедеятельности.

Родив­ше­е­ся живот­ное име­ет перед собой внеш­ний мир. Фор­мы же жиз­не­де­я­тель­но­сти врож­де­ны ему вме­сте с мор­фо­ло­ги­ей его тела, и ему не тре­бу­ет­ся совер­шать осо­бую дея­тель­ность их «при­сво­е­ния», оно нуж­да­ет­ся лишь в упраж­не­нии зако­ди­ро­ван­ных в нем форм пове­де­ния. Раз­ви­тие состо­ит един­ствен­но в раз­ви­тии инстинк­тов, врож­ден­ных ему реак­ций на вещи и ситу­а­ции. Сре­да лишь кор­рек­ти­ру­ет это развитие.

Совсем иное — чело­век. Родив­ше­е­ся дитя чело­ве­че­ское име­ет перед собой, вне себя не толь­ко внеш­ний мир, но и колос­саль­но слож­ную систе­му куль­ту­ры, тре­бу­ю­щую от него таких «спо­со­бов пове­де­ния», кото­рые гене­ти­че­ски (мор­фо­ло­ги­че­ски) в его теле вооб­ще никак не «зако­ди­ро­ва­ны», вооб­ще никак не пред­став­ле­ны. Здесь речь идет не о кор­рек­ти­ро­ва­нии гото­вых схем пове­де­ния, а об усво­е­нии таких спо­со­бов жиз­не­де­я­тель­но­сти, кото­рые не име­ют вооб­ще ника­ко­го отно­ше­ния к био­ло­ги­че­ски-необ­хо­ди­мым фор­мам реак­ции его орга­низ­ма на вещи и ситуации.

Это отно­сит­ся даже к тем «пове­ден­че­ским актам», кото­рые непо­сред­ствен­но свя­за­ны с удо­вле­тво­ре­ни­ем био­ло­ги­че­ски-врож­ден­ных потреб­но­стей: потреб­ность в пище био­ло­ги­че­ски зако­ди­ро­ва­на в нем, но необ­хо­ди­мость при­ни­мать пищу с помо­щью тарел­ки и лож­ки, ножа и вил­ки, при­том сидя на сту­ле за сто­лом и т. д. и т. п., врож­де­на ему так же мало, как и син­так­си­че­ские фор­мы того язы­ка, на кото­ром он учит­ся гово­рить. По отно­ше­нию к мор­фо­ло­гии тела чело­ве­ка это — такие же чистые и такие же внеш­ние услов­но­сти, как и пра­ви­ла игры в шах­ма­ты[25].

Это — чистые фор­мы внеш­не­го (вне инди­ви­ду­аль­но­го тела суще­ству­ю­ще­го) мира, кото­рые он толь­ко еще дол­жен пре­вра­тить в фор­мы сво­ей инди­ви­ду­аль­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти, в схе­мы и спо­со­бы сво­ей дея­тель­но­сти, что­бы стать человеком.

Вот этот-то мир форм обще­ствен­но-чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти и про­ти­во­сто­ит родив­ше­му­ся чело­ве­ку (точ­нее — био­ло­ги­че­ско­му орга­низ­му вида homo sapiens) как та бли­жай­шая объ­ек­тив­ность, к кото­рой он вынуж­ден при­спо­саб­ли­вать все свое «пове­де­ние», все отправ­ле­ния сво­е­го орга­ни­че­ско­го тела, тот объ­ект, на при­сво­е­ние кото­ро­го взрос­лые и направ­ля­ют всю его деятельность.

Нали­чие это­го спе­ци­фи­че­ски-чело­ве­че­ско­го объ­ек­та, мира вещей, создан­ных чело­ве­ком для чело­ве­ка, ста­ло быть — вещей, фор­мы кото­рых суть ове­ществ­лен­ные фор­мы чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти (тру­да), а вовсе не от при­ро­ды свой­ствен­ные им фор­мы, и есть усло­вие созна­ния и воли. И никак не наобо­рот, не созна­ние и воля — усло­вие и пред­по­сыл­ка это­го свое­об­раз­но­го объ­ек­та, тем более — его «при­чи­на».

{Созна­ние и воля, воз­ни­ка­ю­щие в пси­хи­ке чело­ве­че­ско­го инди­ви­да, — это пря­мое след­ствие того фак­та, что ему про­ти­во­сто­ит (в каче­стве объ­ек­та его жиз­не­де­я­тель­но­сти) не при­ро­да как тако­вая, а при­ро­да, пре­об­ра­зо­ван­ная тру­дом пред­ше­ству­ю­щих поко­ле­ний, оформ­лен­ная чело­ве­че­ским тру­дом, при­ро­да в фор­мах чело­ве­че­ской жизнедеятельности.}

Созна­ние и воля дела­ют­ся необ­хо­ди­мы­ми фор­ма­ми пси­хи­ки там, и толь­ко там, где инди­вид ока­зы­ва­ет­ся вынуж­ден управ­лять сво­им соб­ствен­ным орга­ни­че­ским телом, руко­вод­ству­ясь при этом не орга­ни­че­ски­ми (при­род­ны­ми) потреб­но­стя­ми это­го тела, а тре­бо­ва­ни­я­ми, предъ­яв­ля­е­мы­ми ему извне, «пра­ви­ла­ми», при­ня­ты­ми в том обще­стве, в кото­ром он родил­ся. Толь­ко в этих усло­ви­ях инди­вид и вынуж­ден отли­чать «себя» от сво­е­го соб­ствен­но­го орга­ни­че­ско­го тела. От рож­де­ния, через «гены», эти пра­ви­ла ему никак не пере­да­ют­ся, они зада­ют­ся ему извне, дик­ту­ют­ся ему куль­ту­рой, а не природой.

Толь­ко тут-то и появ­ля­ет­ся неве­до­мое живот­но­му отно­ше­ние к само­му себе как к еди­нич­но­му пред­ста­ви­те­лю «дру­го­го». Чело­ве­че­ский инди­вид вынуж­ден дер­жать свои соб­ствен­ные дей­ствия под кон­тро­лем «пра­вил» и «схем», кото­рые он дол­жен усво­ить как осо­бый пред­мет, что­бы пре­вра­тить в пра­ви­ла и схе­мы жиз­не­де­я­тель­но­сти сво­е­го соб­ствен­но­го тела.

Вна­ча­ле они про­ти­во­сто­ят ему имен­но как внеш­ний пред­мет, как фор­мы и отно­ше­ния вещей, создан­ные и вос­со­зда­ва­е­мые чело­ве­че­ским трудом.

Усва­и­вая пред­ме­ты при­ро­ды в фор­мах, создан­ных и вос­со­зда­ва­е­мых тру­дом людей, инди­вид впер­вые и ста­но­вит­ся чело­ве­ком, ста­но­вит­ся пред­ста­ви­те­лем «рода», в то вре­мя как до это­го он был лишь пред­ста­ви­те­лем био­ло­ги­че­ско­го вида.

Нали­чие это­го чисто соци­аль­но­го насле­до­ва­ния форм жиз­не­де­я­тель­но­сти, т. е. насле­до­ва­ния таких ее форм, кото­рые ни в коем слу­чае не пере­да­ют­ся через гены, через мор­фо­ло­гию орга­ни­че­ско­го тела, а толь­ко через вос­пи­та­ние, толь­ко через при­об­ще­ние к налич­ной куль­ту­ре, толь­ко через про­цесс, в ходе кото­ро­го орга­ни­че­ское тело инди­ви­да пре­вра­ща­ет­ся в пред­ста­ви­те­ля, в пол­но­моч­но­го пред­ста­ви­те­ля рода (т. е. всей кон­крет­ной сово­куп­но­сти людей, свя­зан­ных уза­ми обще­ствен­ных отно­ше­ний), — нали­чие это­го спе­ци­фи­че­ско­го отно­ше­ния толь­ко и вызы­ва­ет к жиз­ни и созна­ние, и волю, как спе­ци­фи­че­ски-чело­ве­че­ские фор­мы психики.

Созна­ние, соб­ствен­но, толь­ко и воз­ни­ка­ет там, где инди­вид ока­зы­ва­ет­ся вынуж­ден смот­реть на само­го себя как бы со сто­ро­ны, как бы гла­за­ми дру­го­го чело­ве­ка, гла­за­ми всех дру­гих людей, — толь­ко там, где он вынуж­ден сораз­ме­рять свои инди­ви­ду­аль­ные дей­ствия с дей­стви­я­ми дру­го­го чело­ве­ка, т. е. толь­ко в рам­ках сов­мест­но осу­ществ­ля­е­мой жиз­не­де­я­тель­но­сти. Толь­ко тут, соб­ствен­но, тре­бу­ет­ся и воля, как уме­ние насиль­ствен­но под­чи­нять свои соб­ствен­ные вле­че­ния и побуж­де­ния неко­то­ро­му зако­ну, неко­то­ро­му тре­бо­ва­нию, дик­ту­е­мо­му вовсе не инди­ви­ду­аль­ной орга­ни­кой соб­ствен­но­го тела, а орга­ни­за­ци­ей «кол­лек­тив­но­го тела», кол­лек­ти­ва, завя­зав­ше­го­ся вокруг неко­то­ро­го обще­го дела[26].

Здесь-то, и толь­ко здесь, и воз­ни­ка­ет, соб­ствен­но, иде­аль­ный план жиз­не­де­я­тель­но­сти, неве­до­мый живот­но­му. Созна­ние и воля — не «при­чи­на» появ­ле­ния это­го ново­го пла­на отно­ше­ний инди­ви­да к внеш­не­му миру, а толь­ко пси­хи­че­ские фор­мы его выра­же­ния, ины­ми сло­ва­ми, его след­ствие. При­чем не слу­чай­ная, а необ­хо­ди­мая фор­ма его обна­ру­же­ния, его выра­же­ния, его осуществления.

В более про­стран­ное рас­смот­ре­ние созна­ния и воли (и их отно­ше­ния к «иде­аль­но­сти») мы вхо­дить не будем, тут уже начи­на­ет­ся спе­ци­аль­ная область пси­хо­ло­гии. Про­бле­ма же «иде­аль­но­сти» в ее общей фор­ме, оди­на­ко­во зна­чи­мой и для пси­хо­ло­гии, и для линг­ви­сти­ки, для любой соци­аль­но-исто­ри­че­ской дис­ци­пли­ны, выхо­дит, есте­ствен­но, за пре­де­лы пси­хо­ло­гии как тако­вой и долж­на рас­смат­ри­вать­ся неза­ви­си­мо от подроб­но­стей чисто пси­хо­ло­ги­че­ско­го (как и поли­ти­ко-эко­но­ми­че­ско­го) плана.

Пси­хо­ло­гия вынуж­де­на исхо­дить из того обсто­я­тель­ства, что меж­ду инди­ви­ду­аль­ным созна­ни­ем и объ­ек­тив­ной реаль­но­стью нахо­дит­ся такое «опо­сред­ству­ю­щее зве­но», как исто­ри­че­ски сло­жив­ша­я­ся куль­ту­ра, высту­па­ю­щая как пред­по­сыл­ка и усло­вие инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­ки. Это — и эко­но­ми­че­ские, и пра­во­вые фор­мы отно­ше­ний меж­ду людь­ми, и сло­жив­ши­е­ся фор­мы быта, и фор­мы язы­ка и т. д. и т. п. Для инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­ки (для созна­ния и воли инди­ви­да) эта куль­ту­ра непо­сред­ствен­но высту­па­ет как «систе­ма зна­че­ний», «ове­ществ­лен­ных» и про­ти­во­сто­я­щих ей вполне пред­мет­но, как «неп­си­хо­ло­ги­че­ская», как внеп­си­хо­ло­ги­че­ская реальность.

Это обсто­я­тель­ство в его фун­да­мен­таль­ном зна­че­нии для пси­хо­ло­гии спе­ци­аль­но под­чер­ки­ва­ет А. Н. Леонтьев:

«Итак, зна­че­ния пре­лом­ля­ют мир в созна­нии чело­ве­ка. Хотя носи­те­лем зна­че­ний явля­ет­ся язык, но язык не деми­ург зна­че­ний. За язы­ко­вы­ми зна­че­ни­я­ми скры­ва­ют­ся обще­ствен­но выра­бо­тан­ные спо­со­бы (опе­ра­ции) дей­ствия, в про­цес­се кото­рых люди изме­ня­ют и позна­ют объ­ек­тив­ную реаль­ность. Ина­че гово­ря, в зна­че­ни­ях пред­став­ле­на пре­об­ра­зо­ван­ная и свер­ну­тая в мате­рии язы­ка иде­аль­ная фор­ма суще­ство­ва­ния пред­мет­но­го мира, его свойств, свя­зей и отно­ше­ний, рас­кры­тых сово­куп­ной обще­ствен­ной прак­ти­кой. Поэто­му зна­че­ния сами по себе, т. е. в абстрак­ции от их функ­ци­о­ни­ро­ва­ния в инди­ви­ду­аль­ном созна­нии, столь же не „пси­хо­ло­гич­ны“, как и та обще­ствен­но познан­ная реаль­ность, кото­рая лежит за ними»[27].

Поэто­му-то пре­вра­ще­ние про­бле­мы «иде­аль­но­сти» в пси­хо­ло­ги­че­скую (или, что еще хуже, пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­скую) про­бле­му пря­ми­ком заво­дит мате­ри­а­ли­сти­че­скую нау­ку в тупик, ибо тай­ну иде­аль­но­сти хотят в этом слу­чае рас­крыть совсем не там, где она в дей­стви­тель­но­сти и воз­ни­ка­ет и раз­ре­ша­ет­ся, не в про­стран­стве, где разыг­ры­ва­ет­ся исто­рия реаль­ных вза­и­мо­от­но­ше­ний меж­ду обще­ствен­ным чело­ве­ком и при­ро­дой, а внут­ри чере­па, в мате­ри­аль­ных отно­ше­ни­ях меж­ду ней­ро­на­ми. А это такая же неле­пая затея, как и наме­ре­ние обна­ру­жить фор­му сто­и­мо­сти путем хими­че­ско­го ана­ли­за золо­та или банк­нот, в кото­рых эта фор­ма пред­став­ле­на взо­ру и ося­за­нию. Тот же самый фети­шизм, то же самое при­пи­сы­ва­ние есте­ствен­но-при­род­но­му веще­ству свойств, кото­рые на самом деле при­над­ле­жат вовсе не ему, как тако­во­му, а лишь пред­став­лен­ным в нем фор­мам обще­ствен­но-чело­ве­че­ско­го тру­да, фор­мам обще­ствен­ных отно­ше­ний чело­ве­ка к человеку.

А ведь фети­шизм — это и есть самая гру­бая, самая пер­во­быт­ная и дикая фор­ма иде­а­лиз­ма, наде­ля­ю­ще­го (в фан­та­зии, разу­ме­ет­ся) все­ми атри­бу­та­ми «духа» кусок брев­на, укра­шен­ный ракуш­ка­ми и перья­ми. Та самая гру­бая фор­ма иде­а­лиз­ма, кото­рая ничем не отли­ча­ет­ся от пове­де­ния живот­но­го, пыта­ю­ще­го­ся обли­зы­вать и кусать элек­три­че­скую лам­поч­ку, слу­жа­щую для него (с лег­кой руки экс­пе­ри­мен­та­то­ра) сиг­на­лом при­е­ма пищи. Для живот­но­го, как и для фети­ши­ста, лам­поч­ка и брев­но вовсе не «сиг­на­лы», не обо­зна­че­ния «чего-то дру­го­го», а самая что ни на есть физи­че­ская часть физи­че­ской ситу­а­ции, непо­сред­ствен­но опре­де­ля­ю­щей их пове­де­ние. Так и китай­цы нещад­но изби­ва­ют слеп­лен­но­го из гли­ны идо­ла, если тот не жела­ет нис­по­слать дождь на их поле.

Загад­ка и раз­гад­ка «иде­а­лиз­ма» лежит имен­но тут, в осо­бен­но­стях пси­хи­ки, не уме­ю­щей раз­ли­чать в соста­ве чув­ствен­но-ося­за­е­мой ею, вне ее моз­га суще­ству­ю­щей «досто­вер­но­сти» две прин­ци­пи­аль­но раз­ных, и даже про­ти­во­по­лож­ных, кате­го­рии явле­ний — есте­ствен­но-при­род­ные свой­ства вещей, с одной сто­ро­ны, и те их свой­ства, коим они обя­за­ны не при­ро­де, а обще­ствен­но-чело­ве­че­ско­му тру­ду, в этих вещах вопло­щен­но­му, в этих вещах осу­ществ­лен­но­му и осуществляемому.

Это тот самый пункт, где непо­сред­ствен­но сли­ва­ют­ся такие про­ти­во­по­лож­но­сти, как гру­бо наив­ный мате­ри­а­лизм и столь же гру­бо наив­ный иде­а­лизм, т. е. про­ис­хо­дит пря­мое отож­деств­ле­ние мате­ри­аль­но­го с иде­аль­ным и наобо­рот, про­ис­хо­дя­щее не от боль­шо­го ума мас­шта­ба Пла­то­на и Геге­ля, а как раз от недо­стат­ка это­го ума, без раз­ду­мья при­ни­ма­ю­ще­го все то, что суще­ству­ет вне голо­вы, вне пси­хи­ки, за «мате­ри­аль­ное», а «иде­аль­ным» име­ну­ю­ще­го все то, что нахо­дит­ся «в голо­ве», «в сознании».

Маркс имен­но так и пони­ма­ет суть той пута­ни­цы, из кото­рой так и не смог­ла най­ти выход бур­жу­аз­ная поли­ти­че­ская эко­но­мия. В под­го­то­ви­тель­ных руко­пи­сях к «Капи­та­лу» он пишет:

«Гру­бый мате­ри­а­лизм эко­но­ми­стов, рас­смат­ри­ва­ю­щих обще­ствен­ные про­из­вод­ствен­ные отно­ше­ния людей и опре­де­ле­ния, при­об­ре­та­е­мые веща­ми, когда они под­чи­не­ны этим отно­ше­ни­ям, как при­род­ные свой­ства вещей, рав­но­зна­чен столь же гру­бо­му иде­а­лиз­му и даже фети­шиз­му, кото­рый при­пи­сы­ва­ет вещам обще­ствен­ные отно­ше­ния в каче­стве имма­нент­ных им опре­де­ле­ний и тем самым мисти­фи­ци­ру­ет их»[28].

Дей­стви­тель­ный, науч­ный, а не гру­бый мате­ри­а­лизм в дан­ном слу­чае заклю­ча­ет­ся вовсе не в том, что­бы объ­яв­лять «пер­вич­ным» все то, что нахо­дит­ся вне моз­га инди­ви­да, назы­вая это «пер­вич­ное» «мате­ри­аль­ным», а все, что нахо­дит­ся «в голо­ве», — «вто­рич­ным» и «иде­аль­ным». Науч­ный мате­ри­а­лизм состо­ит в уме­нии про­во­дить прин­ци­пи­аль­ную гра­ни­цу в соста­ве самих чув­ствен­но-ося­за­е­мых, чув­ствен­но-вос­при­ни­ма­е­мых «вещей» и «явле­ний», в уме­нии там, а не где-нибудь видеть раз­ли­чие и про­ти­во­по­лож­ность «мате­ри­аль­но­го» и «иде­аль­но­го».

Имен­но такой мате­ри­а­лизм и обя­зы­ва­ет пони­мать это раз­ли­чие не как понят­ное каж­до­му обы­ва­те­лю раз­ли­чие меж­ду «реаль­ны­ми и вооб­ра­жа­е­мы­ми тале­ра­ми» (дол­ла­ра­ми, руб­ля­ми или юаня­ми), а как раз­ли­чие, лежа­щее куда глуб­же, а имен­но в самой при­ро­де обще­ствен­но-чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, в ее прин­ци­пи­аль­ных отли­чи­ях от жиз­не­де­я­тель­но­сти как любо­го живот­но­го, так и от био­ло­ги­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти сво­е­го соб­ствен­но­го организма.

В состав «иде­аль­но­го» пла­на дей­стви­тель­но­сти вхо­дит толь­ко и исклю­чи­тель­но толь­ко то, что и в самом чело­ве­ке, и в той части при­ро­ды, в кото­рой он живет и дей­ству­ет, созда­но тру­дом. То, что еже­днев­но и еже­час­но, с тех пор как суще­ству­ет чело­век, про­из­во­дит­ся и вос­про­из­во­дит­ся его соб­ствен­ной, обще­ствен­но-чело­ве­че­ской и пото­му целе­со­об­раз­ной пре­об­ра­зу­ю­щей деятельностью.

Поэто­му-то гово­рить о нали­чии «иде­аль­но­го пла­на» у живот­но­го (как и у неци­ви­ли­зо­ван­но­го, чисто био­ло­ги­че­ски раз­ви­то­го, «чело­ве­ка») и не при­хо­дит­ся, не отсту­пая от стро­го уста­нов­лен­но­го фило­со­фи­ей смыс­ла это­го сло­ва. Поэто­му-то при несо­мнен­ном нали­чии у живот­но­го пси­хи­ки и даже, может быть, каких-то про­блес­ков «созна­ния» (в кото­рых очень труд­но отка­зать оче­ло­ве­чен­ным соба­кам) ни о каком «иде­аль­ном» гра­мот­ной речи тут быть не может. Чело­век обре­та­ет «иде­аль­ный» план жиз­не­де­я­тель­но­сти толь­ко и исклю­чи­тель­но в ходе при­об­ще­ния к исто­ри­че­ски раз­вив­шим­ся фор­мам обще­ствен­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти, толь­ко вме­сте с соци­аль­ным пла­ном суще­ство­ва­ния, толь­ко вме­сте с куль­ту­рой. «Иде­аль­ность» и есть не что иное, как аспект куль­ту­ры, как ее изме­ре­ние, опре­де­лен­ность, свой­ство. По отно­ше­нию к пси­хи­ке (к пси­хи­че­ской дея­тель­но­сти моз­га) это такой же объ­ек­тив­ный ком­по­нент, как горы и дере­вья, как Луна и звезд­ное небо, как про­цес­сы обме­на веществ в соб­ствен­ном орга­ни­че­ском теле индивида.

{Пото­му-то, а не в силу «глу­по­сти иде­а­ли­стов» люди (и вовсе не толь­ко и даже не столь­ко фило­со­фы) и пута­ют «иде­аль­ное» с «мате­ри­аль­ным», то и дело при­ни­мая одно за дру­гое. Фило­со­фия же, даже пла­то­нов­ско-геге­лев­ская, есть един­ствен­ный путь к рас­пу­ты­ва­нию этой наив­ной пер­во­быт­но-обы­ва­тель­ской пута­ни­цы, хотя обы­ва­тель-то как раз боль­ше всех и кичит­ся пре­вос­ход­ством сво­е­го «трез­во­го ума» над «мисти­че­ски­ми кон­струк­ци­я­ми Пла­то­на и Гегеля».}

Иде­а­лизм — не плод недо­мыс­лия, а закон­ный и есте­ствен­ный плод того мира, где «вещи обре­та­ют чело­ве­че­ские свой­ства, а люди опус­ка­ют­ся до уров­ня веще­ствен­ной силы»[29], где вещи наде­ля­ют­ся «духом», а чело­ве­че­ские суще­ства это­го «духа» начи­сто лиша­ют­ся. «„Товар­ный фети­шизм“ и все выте­ка­ю­щие из него на более кон­крет­ной ста­дии эко­но­ми­че­ско­го ана­ли­за оттен­ки той же зако­но­мер­но­сти — нечто дей­стви­тель­но суще­ству­ю­щее, про­дукт реаль­ной исто­ри­че­ской мета­мор­фо­зы»[30], как точ­но фор­му­ли­ру­ет в сво­ей кни­ге о Марк­се Мих. Лиф­шиц. Объ­ек­тив­ная реаль­ность «иде­аль­ных форм» — это не досу­жая выдум­ка зло­коз­нен­ных иде­а­ли­стов, как то кажет­ся псев­до­ма­те­ри­а­ли­стам, зна­ю­щим на одной сто­роне «внеш­ний мир», а на дру­гой — толь­ко «созна­ю­щий мозг» (или «созна­ние как свой­ство и функ­цию моз­га»). Этот псев­до­ма­те­ри­а­лизм, при всех сво­их бла­гих наме­ре­ни­ях, обе­и­ми нога­ми сто­ит в той же самой мисти­че­ской тря­сине фети­шиз­ма, что и его оппо­нент — прин­ци­пи­аль­ный иде­а­лизм. Это тоже фети­шизм, толь­ко уже не брев­на, брон­зо­во­го идо­ла или «логоса», а фети­шизм нерв­ной тка­ни, фети­шизм ней­ро­нов, аксо­нов и дез­ок­си­ри­бо­ну­кле­и­но­вых кис­лот, кото­рые заклю­ча­ют в себе на самом-то деле так же мало «иде­аль­но­го», как и любой валя­ю­щий­ся на доро­ге камень. Так же мало, как мало «сто­и­мо­сти» заклю­ча­ет в себе еще не отыс­кан­ный алмаз, каким бы огром­ным и тяже­лым он ни был.

Дру­гое дело — мозг, отшли­фо­ван­ный и пере­со­здан­ный тру­дом; он-то толь­ко и ста­но­вит­ся орга­ном, более того, пол­но­моч­ным пред­ста­ви­те­лем «иде­аль­но­сти», иде­аль­но­го пла­на жиз­не­де­я­тель­но­сти, свой­ствен­но­го толь­ко Чело­ве­ку, обще­ствен­но-про­из­во­дя­ще­му свою мате­ри­аль­ную жизнь суще­ству. В этом и заклю­ча­ет­ся дей­стви­тель­ный науч­ный мате­ри­а­лизм, уме­ю­щий спра­вить­ся с про­бле­мой «иде­аль­но­го».

И когда Маркс опре­де­ля­ет «иде­аль­ное» как «мате­ри­аль­ное, пере­са­жен­ное в чело­ве­че­скую голо­ву и пре­об­ра­зо­ван­ное в ней», то он име­ет в виду имен­но чело­ве­че­скую голо­ву, а не орган тела осо­би вида «homo sapiens», рас­ту­щий на шее этой осо­би по мило­сти матуш­ки-при­ро­ды. Об этой раз­ни­це мно­гие «мате­ри­а­ли­сты» неред­ко как раз и забывают.

В голо­ве же, пони­ма­е­мой нату­ра­ли­сти­че­ски (т. е. так, как ее имен­но и рас­смат­ри­ва­ет врач, ана­том, био­лог, физио­лог выс­шей нерв­ной дея­тель­но­сти, био­хи­мик и др.), ника­ко­го «иде­аль­но­го» нет, не было и нико­гда не будет. Что там есть — так это един­ствен­но мате­ри­аль­ные «меха­низ­мы», сво­ей слож­ней­шей дина­ми­кой обес­пе­чи­ва­ю­щие дея­тель­ность чело­ве­ка вооб­ще, и в том чис­ле дея­тель­ность в иде­аль­ном плане, в согла­сии с «иде­аль­ным пла­ном», кото­рый моз­гу про­ти­во­сто­ит как осо­бый пред­мет, как тем или иным обра­зом ове­ществ­лен­ная фор­ма обще­ствен­но-чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, как цель — неотъ­ем­ле­мый ком­по­нент этой жиз­не­де­я­тель­но­сти, как чело­ве­че­ское зна­че­ние вещи.

Поэто­му-то «мате­ри­а­ли­сты», тол­ка­ю­щие физио­ло­гов на неле­пые поис­ки «иде­аль­но­го» в моз­гу, в тол­ще нерв­ной тка­ни коры, в глу­бине «цере­браль­ных мик­ро­струк­тур» и тому подоб­ных вещах, в кон­це кон­цов доби­ва­ют­ся толь­ко одно­го — пол­ной дис­кре­ди­та­ции мате­ри­а­лиз­ма как прин­ци­па науч­но­го мыш­ле­ния. Ибо ника­ко­го «иде­аль­но­го» физио­ло­ги под череп­ной крыш­кой так и не нахо­дят, сколь­ко ни ищут. Ибо его там и нет, {пото­му-то такие псев­до­ма­те­ри­а­ли­сты нано­сят нау­ке о чело­ве­ке и об «иде­аль­ном» куда боль­ший вред, чем Пла­тон с Геге­лем, вме­сте взя­тые. Послед­ние, при умном их про­чте­нии, ока­зы­ва­ют даже поль­зу, кото­рую никак не в состо­я­нии при­не­сти глу­пые «мате­ри­а­ли­сты», т. е. мате­ри­а­ли­сты фило­соф­ски мало­гра­мот­ные, не про­шед­шие шко­лу диа­лек­ти­ки, но зато кича­щи­е­ся сво­им мни­мым материализмом}.

С созна­ни­ем и волей «иде­аль­ность» дей­стви­тель­но свя­за­на необ­хо­ди­мым обра­зом, но вовсе не так, как изоб­ра­жал эту связь ста­рый, домарк­сов­ский мате­ри­а­лизм. Не иде­аль­ность есть «аспект» или «фор­ма про­яв­ле­ния» созна­тель­но-воле­вой сфе­ры, а как раз наобо­рот, созна­тель­но-воле­вой харак­тер чело­ве­че­ской пси­хи­ки есть фор­ма про­яв­ле­ния, «аспект» или пси­хи­че­ское обна­ру­же­ние иде­аль­но­го (т. е. соци­аль­но-исто­ри­че­ски воз­ник­ше­го) пла­на отно­ше­ний чело­ве­ка к природе.

{Иде­аль­ность есть харак­те­ри­сти­ка вещей, но не их есте­ствен­но-при­род­ной опре­де­лен­но­сти, а той опре­де­лен­но­сти, кото­рой они обя­за­ны тру­ду, пре­об­ра­зу­ю­ще-фор­мо­об­ра­зу­ю­щей дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка, его целе­со­об­раз­ной чув­ствен­но-пред­мет­ной активности.}

Иде­аль­ная фор­ма — это фор­ма вещи, создан­ная обще­ствен­но-чело­ве­че­ским тру­дом, вос­про­из­во­дя­щим фор­мы само­го объ­ек­тив­но­го мате­ри­аль­но­го мира, суще­ству­ю­ще­го неза­ви­си­мо от чело­ве­ка. Или, наобо­рот, фор­ма тру­да, осу­ществ­лен­ная в веще­стве при­ро­ды, «вопло­щен­ная» в нем, «отчуж­ден­ная» в нем, «реа­ли­зо­ван­ная» в нем и пото­му пред­став­шая перед самим твор­цом как фор­ма вещи или как осо­бое отно­ше­ние меж­ду веща­ми, такое отно­ше­ние, в кото­ром одна вещь реа­ли­зу­ет, отра­жа­ет дру­гую, в кото­рое их (вещи) поста­вил чело­век, его труд, и в кото­рое они сами по себе нико­гда не вста­ли бы.

Имен­но поэто­му чело­век и созер­ца­ет «иде­аль­ное» как вне себя, вне сво­е­го гла­за, вне сво­ей голо­вы суще­ству­ю­щую объ­ек­тив­ную реаль­ность. Поэто­му, и толь­ко поэто­му, он так часто и так лег­ко и пута­ет «иде­аль­ное» с «мате­ри­аль­ным», при­ни­мая те фор­мы и отно­ше­ния вещей, кото­рые он сам же и создал, за есте­ствен­но-при­род­ные фор­мы и отно­ше­ния этих вещей, {исто­ри­че­ски-соци­аль­но «поло­жен­ные» в них фор­мы — за при­род­но-врож­ден­ные им свой­ства, исто­ри­че­ски пре­хо­дя­щие фор­мы и отно­ше­ния — за веч­ные и не могу­щие быть изме­нен­ны­ми фор­мы и отно­ше­ния меж­ду веща­ми, за отно­ше­ния, дик­ту­е­мые «зако­на­ми природы»}.

Здесь-то {а не в «глу­по­сти» или необ­ра­зо­ван­но­сти людей} и лежит при­чи­на всех иде­а­ли­сти­че­ских иллю­зий пла­то­нов­ско-геге­лев­ско­го типа. Поэто­му и фило­соф­ско-тео­ре­ти­че­ское опро­вер­же­ние объ­ек­тив­но­го иде­а­лиз­ма (кон­цеп­ции, соглас­но кото­рой иде­аль­ность вещей пред­ше­ству­ет мате­ри­аль­но­му бытию этих вещей и высту­па­ет как их «при­чи­на») и смог­ло совер­шить­ся толь­ко в фор­ме пози­тив­но­го пони­ма­ния дей­стви­тель­ной (объ­ек­тив­ной) роли «иде­аль­но­го» в про­цес­се обще­ствен­но-чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, пре­об­ра­зу­ю­щей есте­ствен­но-при­род­ный мате­ри­ал (вклю­чая сюда и соб­ствен­ное «орга­ни­че­ское тело» чело­ве­ка, его био­ло­ги­че­ски-врож­ден­ную мор­фо­ло­гию с ее рука­ми и мозгом).

В про­цес­се тру­да чело­век, оста­ва­ясь есте­ствен­но-при­род­ным суще­ством, пре­об­ра­зу­ет как внеш­ние вещи, так (и тем самым) и свое соб­ствен­ное «при­род­ное» тело, фор­ми­ру­ет при­род­ную мате­рию (вклю­чая сюда мате­рию соб­ствен­ной нерв­ной систе­мы и моз­га, ее цен­тра), пре­вра­щая ее в «сред­ство» и в «орган» сво­ей целе­со­об­раз­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти. Поэто­му-то он и смот­рит с само­го нача­ла на «при­ро­ду» (на мате­рию) как на мате­ри­ал, в кото­ром «вопло­ща­ют­ся» его цели, и как на «сред­ство» осу­ществ­ле­ния сво­их целей. Поэто­му-то он и видит в при­ро­де преж­де все­го то, что «годит­ся» на эту роль, то, что игра­ет и может играть роль сред­ства осу­ществ­ле­ния его целей, т. е. то, что так или ина­че уже вовле­че­но им в про­цесс целе­со­об­раз­ной деятельности.

Так, на звезд­ное небо он обра­ща­ет свое вни­ма­ние вна­ча­ле исклю­чи­тель­но как на «есте­ствен­ные часы, кален­дарь и ком­пас», как на ору­дия и инстру­мен­ты сво­ей жиз­не­де­я­тель­но­сти, и заме­ча­ет их «есте­ствен­ные» свой­ства и зако­но­мер­но­сти лишь постоль­ку, посколь­ку эти есте­ствен­ные свой­ства и зако­но­мер­но­сти суть свой­ства и зако­но­мер­но­сти того мате­ри­а­ла, в кото­ром выпол­ня­ет­ся его дея­тель­ность и с кото­рым он поэто­му вынуж­ден счи­тать­ся, как с совер­шен­но объ­ек­тив­ным (никак от его воли и созна­ния не зави­ся­щим) ком­по­нен­том сво­ей деятельности.

Но имен­но по той же при­чине он и при­ни­ма­ет резуль­та­ты сво­ей пре­об­ра­зу­ю­щей дея­тель­но­сти (поло­жен­ные им самим фор­мы и отно­ше­ния вещей) за фор­мы и отно­ше­ния вещей самих-по-себе. Отсю­да — фети­шизм любо­го тол­ка и оттен­ка, одной из раз­но­вид­но­стей кое­го все­гда был и оста­ет­ся фило­соф­ский иде­а­лизм — уче­ние, при­ни­ма­ю­щее иде­аль­ные фор­мы вещей (т. е. вопло­щен­ные в вещах фор­мы дея­тель­но­сти чело­ве­ка) за веч­ные, пер­во­здан­ные и бес­пред­по­сы­лоч­ные «абсо­лют­ные» фор­мы миро­зда­ния, а все осталь­ное учи­ты­ва­ю­щее лишь постоль­ку, посколь­ку это «все осталь­ное», т. е. все дей­стви­тель­ное мно­го­об­ра­зие мира, уже вовле­че­но в про­цесс тру­да, уже сде­ла­лось сред­ством, ору­ди­ем и мате­ри­а­лом осу­ществ­ле­ния целе­со­об­раз­ной дея­тель­но­сти, уже пре­лом­ле­но сквозь гран­ди­оз­ную приз­му «иде­аль­ных форм» — форм чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, уже пред­сто­я­ло (пред­став­ле­но) в этих фор­мах, уже оформ­ле­но ими.

Поэто­му «иде­аль­ное» суще­ству­ет толь­ко в чело­ве­ке. Вне чело­ве­ка и поми­мо него ника­ко­го «иде­аль­но­го» нет. Но чело­век при этом пони­ма­ет­ся не как отдель­ный инди­вид с его моз­гом, а как реаль­ная сово­куп­ность реаль­ных людей, сов­мест­но осу­ществ­ля­ю­щих свою спе­ци­фи­че­ски-чело­ве­че­скую жиз­не­де­я­тель­ность, как «сово­куп­ность всех обще­ствен­ных отно­ше­ний», завя­зы­ва­ю­щих­ся меж­ду людь­ми вокруг одно­го обще­го дела, вокруг про­цес­са обще­ствен­но­го про­из­вод­ства их жиз­ни. Иде­аль­ное и суще­ству­ет «внут­ри» так пони­ма­е­мо­го чело­ве­ка, ибо «внут­ри» так пони­ма­е­мо­го чело­ве­ка нахо­дят­ся все те вещи, кото­ры­ми «опо­сре­до­ва­ны» обще­ствен­но-про­из­во­дя­щие свою жизнь инди­ви­ды, и сло­ва язы­ка, и кни­ги, и ста­туи, и хра­мы, и клу­бы, и теле­ви­зи­он­ные баш­ни, и (и преж­де все­го!) ору­дия тру­да, начи­ная от камен­но­го топо­ра и костя­ной иглы до совре­мен­ной авто­ма­ти­зи­ро­ван­ной фаб­ри­ки и элек­трон­но-вычис­ли­тель­ной тех­ни­ки. В них-то, в этих «вещах», и суще­ству­ет «иде­аль­ное», как опред­ме­чен­ная в есте­ствен­но-при­род­ном мате­ри­а­ле «субъ­ек­тив­ная» целе­со­об­раз­ная фор­мо­об­ра­зу­ю­щая жиз­не­де­я­тель­ность обще­ствен­но­го чело­ве­ка. {А не внут­ри «моз­га», как дума­ют бла­го­на­ме­рен­ные, но фило­соф­ски необ­ра­зо­ван­ные материалисты.}

Иде­аль­ная фор­ма — это фор­ма вещи, но вне этой вещи, а имен­но в чело­ве­ке, в виде фор­мы его актив­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти, в виде цели и потреб­но­сти. Или наобо­рот, это фор­ма актив­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти чело­ве­ка, но вне чело­ве­ка, а имен­но в виде фор­мы создан­ной им вещи, репре­зен­ти­ру­ю­щей, отра­жа­ю­щей дру­гую вещь, в том чис­ле и такую, кото­рая суще­ству­ет неза­ви­си­мо от чело­ве­ка и чело­ве­че­ства. «Иде­аль­ность» сама по себе толь­ко и суще­ству­ет в посто­ян­ной смене этих двух форм сво­е­го «внеш­не­го вопло­ще­ния», не сов­па­дая ни с одной из них, взя­той порознь. Она суще­ству­ет толь­ко через непре­кра­ща­ю­щий­ся про­цесс пре­вра­ще­ния фор­мы дея­тель­но­сти в фор­му вещи и обрат­но — фор­мы вещи в фор­му дея­тель­но­сти (обще­ствен­но­го чело­ве­ка, разумеется).

Попро­буй­те отож­де­ствить «иде­аль­ное» с одной из этих двух форм его непо­сред­ствен­но­го суще­ство­ва­ния, и его уже нет. Оста­лось одно лишь «веще­ствен­ное», вполне мате­ри­аль­ное тело и телес­ное же отправ­ле­ние это­го тела. «Фор­ма дея­тель­но­сти» как тако­вая ока­зы­ва­ет­ся телес­но-зако­ди­ро­ван­ной в нерв­ной систе­ме, в слож­ней­ших ней­ро­ди­на­ми­че­ских сте­рео­ти­пах и «цере­браль­ных меха­низ­мах» схе­мой внеш­не­го дей­ствия мате­ри­аль­но­го чело­ве­че­ско­го орга­низ­ма, еди­нич­но­го тела чело­ве­ка. И ника­ко­го «иде­аль­но­го» внут­ри это­го тела, как ни ста­рай­тесь, вы не обна­ру­жи­те. Фор­ма же вещи, создан­ная чело­ве­ком, изъ­ятая из про­цес­са обще­ствен­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти, из про­цес­са обме­на веществ меж­ду чело­ве­ком и при­ро­дой, опять-таки ока­жет­ся про­сто мате­ри­аль­ной фор­мой вещи, физи­че­ской фор­мой внеш­не­го тела, и ничем более. Так, сло­во, изъ­ятое из орга­низ­ма чело­ве­че­ско­го обще­жи­тия, и есть не более как аку­сти­че­ский или опти­че­ский факт. «Само по себе» оно так же мало «иде­аль­но», как и мозг человека.

И толь­ко во вза­им­но-встреч­ном дви­же­нии двух про­ти­во­по­лож­ных «мета­мор­фоз», фор­мы дея­тель­но­сти и фор­мы вещи, в их диа­лек­ти­че­ски-про­ти­во­ре­чи­вом вза­и­мо­пре­вра­ще­нии «иде­аль­ное» и существует.

Поэто­му-то с про­бле­мой иде­аль­но­сти вещей и смог спра­вить­ся толь­ко мате­ри­а­лизм диалектический.


Примечания

[1] Ленин В. И. Пол­ное собра­ние сочи­не­ний, т. 29, с. 104.

[2] Нар­ский И. С. Диа­лек­ти­че­ское про­ти­во­ре­чие и логи­ка позна­ния. М., 1969, с. 78.

[3] Дуб­ров­ский Д. И. Пси­хи­че­ские явле­ния и мозг. М., 1971, с. 187, 188, 189.

[4] Там же. с. 189.

[5] Там же. с. 188.

[6] Гегель Г. В. Ф. Сочи­не­ния, т. X. М., 1932, с. 200.

[7] Нар­ский И. С. Диа­лек­ти­че­ское про­ти­во­ре­чие и логи­ка позна­ния, с. 74. (Кур­сив мой. — Э. И.).

[8] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 23, с. 21.

[9] Пав­лов Т. Д. Инфор­ма­ция, отра­же­ние, твор­че­ство /​/​Ленин­ская тео­рия отра­же­ния и совре­мен­ная нау­ка. М., 1966, с. 167 – 168.

[10] См.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 23, с. 105.

[11] Там же.

[12] Маркс К., Энгельс Ф. Из ран­них про­из­ве­де­ний. М., 1956, с. 98.

[13] Там же, с. 97 – 98.

[14] Рубин­штейн С. Л. Бытие и созна­ние. М., 1957, с. 41.

[15] Гегель Г. В. Ф. Сочи­не­ния, т. II. М. – Л., 1934, с. 67.

[16] Там же.

[17] Ника­ко­го «изо­мор­физ­ма», «гомо­мор­физ­ма» и про­чих «мор­физ­мов» тут искать нече­го. Нет их.

[18] Заме­тим, что нео­по­зи­ти­ви­сты, прин­ци­пи­аль­но отож­деств­ля­ю­щие «опре­де­ле­ния поня­тия» с «опре­де­ле­ни­я­ми тер­ми­на», тем самым по-сво­е­му реша­ют и про­бле­му «иде­аль­но­го», по суще­ству лишая эту важ­ней­шую кате­го­рию науч­но­го смыс­ла, отно­ся про­ти­во­по­став­ле­ние «иде­аль­но­го» «мате­ри­аль­но­му» в раз­ряд «мета­фи­зи­че­ских», т. е. на их язы­ке — дона­уч­ных и анти­на­уч­ных различений.

[19] Marx K. Das Kapital. Erster Band. Berlin, 1969. S. 110 (рус­ский пере­вод см.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 23, с. 105).

[20] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 23, с. 61.

[21] Там же, с. 62. Примечание.

[22] Там же, с. 82.

[23] Кейнс Дж.‑М. Общая тео­рия заня­то­сти, про­цен­та, денег. М., 1948, с. 195 – 196.

[24] Маркс К., Энгельс Ф. Из ран­них про­из­ве­де­ний, с. 565.

[25] См.: Леон­тьев А. Н. Про­бле­мы раз­ви­тия пси­хи­ки. М., 1972; Меще­ря­ков А. И. Сле­по­глу­хие дети. Раз­ви­тие пси­хи­ки в про­цес­се фор­ми­ро­ва­ния пове­де­ния. М., 1974.

[26] Леон­тьев А. Н. Дея­тель­ность, созна­ние, лич­ность. М., 1975.

[27] Леон­тьев А. Н. Дея­тель­ность и созна­ние /​/​Вопро­сы фило­со­фии, 12, 1972, с. 134.

[28] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 46, ч. II, с. 198.

[29] Лиф­шиц М. А. Карл Маркс. Искус­ство и обще­ствен­ный иде­ал. М., 1972, с. 130.

[30] Там же.

Scroll to top