ПОЧЕМУ НУЖНО ИЗУЧАТЬ ФИЛОСОФИЮ?

Эвальд Ильенков

А так ли уж необ­хо­ди­мо вооб­ще ее знать? Сто­ит ли тра­тить на ее изу­че­ние дра­го­цен­ное вре­мя — его и на более важ­ные вещи все­гда не хва­та­ет… Так дума­ют и гово­рят часто и, на пер­вый взгляд, не без осно­ва­ний. В самом деле, раз­ве нель­зя жить и тру­дить­ся и без фило­со­фии? Фило­со­фия ведь не то, что ариф­ме­ти­ка или уме­ние читать, без кото­рых в наши дни и шагу не сту­пишь.

Как буд­то бы и так. Но еще сто лет назад очень мно­гие рас­суж­да­ли точ­но таким же обра­зом как раз об ариф­ме­ти­ке и гра­мо­те, а сло­во «гра­мо­тей» зву­ча­ло при­бли­зи­тель­но так же, как и «фило­соф», — чуть ли не как «кол­дун».

Жизнь дав­но дока­за­ла не толь­ко поль­зу, но и совер­шен­ную необ­хо­ди­мость гра­мот­но­сти. Теперь уже почти никто не дума­ет, что уме­ние читать и счи­тать — это что-то вро­де рос­ко­ши, без кото­рой мож­но и обой­тись.

О фило­со­фии же и по сей день еще сохра­ня­ет­ся сход­ное пред­став­ле­ние. Ее частень­ко пута­ют с «фило­соф­ство­ва­ни­ем», то есть с празд­ным мудр­ство­ва­ни­ем по пово­ду «высо­ких мате­рий», по пово­ду вещей, кото­рые в реаль­ной жиз­ни не встре­тишь. К фило­со­фии, де, обра­ща­ют­ся затем, что­бы удо­вле­тво­рить осо­бую потреб­ность, не име­ю­щую, буд­то бы, ниче­го обще­го с теми вопро­са­ми, с кото­ры­ми каж­дый чело­век стал­ки­ва­ет­ся еже­днев­но в сво­ей повсе­днев­ной жиз­ни. Эта осо­бая потреб­ность про­сы­па­ет­ся, мол, тогда, когда чело­век, покон­чив с днев­ны­ми забо­та­ми, заду­ма­ет­ся вдруг на досу­ге о том, как устро­ен «мир в целом», в чем «выс­ший смысл жиз­ни», и т. д. и т. п.

Вер­но, что очень мно­гие и весь­ма неглу­пые люди при­хо­ди­ли к фило­со­фии через раз­мыш­ле­ния об этих вещах. Более того, сама фило­со­фия в сво­ем мла­ден­че­ском воз­расте все­рьез при­ни­ма­ла эти вопро­сы за суть дела. Сам Ари­сто­тель думал, что фило­со­фия — это бес­ко­рыст­ная любовь к выс­шей муд­ро­сти, к раз­мыш­ле­нию о «боже­ствен­ных пред­ме­тах».

Но на самом-то деле фило­со­фию все­гда рож­да­ло вовсе не празд­ное любо­пыт­ство часов досу­га.

Неза­ви­си­мо от того, что и как дума­ли о том отдель­ные фило­со­фы и фило­соф­ские шко­лы, фило­со­фия в целом все­гда ста­ви­ла и реша­ла те вопро­сы, кото­рые выдви­га­ла перед людь­ми живая жизнь, труд­но­сти борь­бы с при­ро­дой и с дру­ги­ми людь­ми. Это все­гда были те самые вопро­сы, с кото­ры­ми еже­днев­но и еже­час­но стал­ки­ва­ет­ся каж­дый смерт­ный — и вовсе не в часы празд­но­го без­де­лья, а как раз в часы тру­да и борь­бы, хотя и не отда­ет себе в них ясно­го отче­та, так как у него нет ни вре­ме­ни, ни сил спе­ци­аль­но над ними заду­мать­ся. Это были те самые вопро­сы, кото­рые каж­дый чело­век так или ина­че вынуж­ден решать на свой страх и риск, хоро­шень­ко не пони­мая их под­лин­но­го смыс­ла, не подо­зре­вая о ковар­ных послед­стви­ях того или ино­го реше­ния, и напа­ры­ва­ясь на них лишь поз­же, как на совер­шен­но непред­ви­ден­ные неожи­дан­но­сти.

Фило­со­фия же со сво­ей сто­ро­ны тоже не сра­зу смог­ла сфор­му­ли­ро­вать эти вопро­сы так, что­бы каж­дый смерт­ный мог лег­ко узнать в них свои соб­ствен­ные труд­но­сти, поис­ки, про­ти­во­ре­чия. Вполне «зем­ные» вопро­сы при­об­ре­та­ли в ней види­мость раз­го­во­ра о «высо­ких мате­ри­ях», как буд­то вовсе и не каса­ю­щих­ся зем­ной «суе­ты сует».

К тому были весь­ма серьез­ные при­чи­ны. Пер­вая — свое­об­раз­ный харак­тер самих вопро­сов, их невы­ду­ман­ная слож­ность. Имен­но пото­му, что раз­мыш­ле­ния фило­со­фов каса­лись, в кон­це кон­цов, любо­го фак­та или собы­тия (в жиз­ни или в нау­ке), они и не мог­ли быть при­вя­за­ны намерт­во к како­му-либо одно­му част­но­му фак­ту и даже к сколь угод­но широ­ко­му кру­гу таких фак­тов. Поэто­му фило­со­фия рас­смат­ри­ва­ла каж­дый факт под сво­им осо­бым углом зре­ния, в све­те реше­ния сво­их свое­об­раз­ных про­блем. А в све­те этих про­блем любой факт выгля­дел все­гда с несколь­ко необыч­ной сто­ро­ны — не так, как при­вык вос­при­ни­мать его «про­стой смерт­ный». Поз­же мы объ­яс­ним, что это за осо­бый угол зре­ния.

И вто­рая, не менее важ­ная при­чи­на — пря­мое и кос­вен­ное вли­я­ние тех обще­ствен­ных усло­вий, внут­ри кото­рых люди зани­ма­лись фило­со­фи­ей. Имен­но пото­му, что фило­со­фия все­гда зани­ма­лась веща­ми, имев­ши­ми все­об­щезна­чи­мый смысл, а не подроб­но­стя­ми и част­но­стя­ми, она и не мог­ла не заде­вать вполне «зем­ных» инте­ре­сов могу­ще­ствен­ных борю­щих­ся сил — масс, клас­сов. Не слу­чай­но в тече­ние двух тыся­че­ле­тий ее исто­рии так часто пус­ка­лись в ход аргу­мен­ты вовсе не «чисто логи­че­ско­го» харак­те­ра — и яд, и кин­жал, и костер, и при­го­во­ры высо­ких суди­лищ, и угро­за нище­ты. А это, как извест­но, аргу­мен­ты убе­ди­тель­ные. И дол­гое вре­мя фило­со­фия мог­ла отсто­ять свое пра­во на дей­стви­тель­но бес­ко­рыст­ное и без­бо­яз­нен­ное иссле­до­ва­ние, толь­ко делая вид, буд­то бы она при этом вовсе и не затра­ги­ва­ет зем­ной «суе­ты сует», а раз­мыш­ля­ет о вещах исклю­чи­тель­но «с точ­ки зре­ния веч­но­сти».

Эта поза вовсе не была лице­мер­ной мас­ки­ров­кой, а фило­соф­ская тер­ми­но­ло­гия — чем-то вро­де «эзо­пов­ско­го язы­ка», чем-то вро­де тай­но­го шиф­ра, поз­во­ля­ю­ще­го гово­рить вслух все то, что на обыч­ном язы­ке гово­рить рис­ко­ван­но. Неспра­вед­ли­во было бы подо­зре­вать в лице­ме­рии таких геро­и­че­ски само­от­вер­жен­ных и кри­сталь­но чистых людей, как, напри­мер, Спи­но­за или Копер­ник. Тем более, что самая «отвле­чен­ная» тер­ми­но­ло­гия фило­со­фов нико­гда и нико­го не обма­ны­ва­ла. Власть иму­щие пре­крас­но пони­ма­ли, куда направ­ля­ла умы людей «Эти­ка» Спи­но­зы, его «отвле­чен­ные» рас­суж­де­ния о «суб­стан­ции», «атри­бу­тах» и «моду­сах»… И толь­ко обы­ва­тель, доволь­ный миром и собой, пре­зри­тель­но отво­ра­чи­вал нос от «фило­соф­ских» мате­рий, как от чего-то тако­го, что пол­но­стью «ото­рва­но от жиз­ни» и «прак­ти­че­ско­му чело­ве­ку» вовсе и не тре­бу­ет­ся… От его жиз­ни, от жиз­ни обы­ва­те­ля, фило­со­фия дей­стви­тель­но была ото­рва­на, но это шло ей толь­ко на поль­зу. Обы­ва­те­лю же она все рав­но была ни к чему. Чело­век же, дей­стви­тель­но все­рьез ста­рав­ший­ся най­ти отве­ты на мучи­тель­ные труд­но­сти жиз­ни, искал и нахо­дил в фило­соф­ских уче­ни­ях помощь, силу и убеж­де­ния.

И чем более серьез­ны­ми, чем более мас­со­вы­ми ста­но­ви­лись рево­лю­ци­он­ные настро­е­ния в наро­де, тем более серьез­ным и глу­бо­ким все­гда ста­но­ви­лось отно­ше­ние и к фило­со­фии.

И тай­на под­лин­ной глу­бо­кой свя­зи фило­со­фии с реаль­ной жиз­нен­ной прак­ти­кой «про­стых смерт­ных» рас­кры­лась впер­вые и ста­ла про­зрач­ной для всех вме­сте с появ­ле­ни­ем на арене миро­вой исто­рии рево­лю­ци­он­но­го про­ле­та­ри­а­та и его фило­со­фии — диа­лек­ти­че­ско­го мате­ри­а­лиз­ма, фило­соф­ско­го уче­ния, рож­де­ние кото­ро­го свя­за­но с име­на­ми Марк­са, Энгель­са и Лени­на.

Маркс, Энгельс и Ленин яснее ясно­го пока­за­ли, что фило­со­фия, как нау­ка, тре­бу­ет­ся людям вовсе не там и не тогда, когда им взбре­дет в голо­ву пофан­та­зи­ро­вать на досу­ге о «высо­ких мате­ри­ях», а как раз там, где им при­хо­дит­ся все­рьез раз­мыш­лять над самы­ми что ни на есть реаль­ны­ми, кон­крет­ны­ми фак­та­ми жиз­ни. Над теми самы­ми фак­та­ми, с кото­ры­ми они еже­днев­но име­ют дело в сво­ей соб­ствен­ной обла­сти тру­да и борь­бы — будь то нау­ка, поли­ти­ка, про­из­вод­ство, или даже быт.

Дело в том, что спо­соб­ность пра­виль­но, ясно, чет­ко пони­мать окру­жа­ю­щий мир, гра­мот­но мыс­лить о фак­тах и собы­ти­ях — вовсе не столь про­стое заня­тие, как это может на пер­вый взгляд пока­зать­ся. Мыс­лить фак­ты в пол­ной мере куль­тур­но — гораз­до труд­нее, чем уметь пошить сапо­ги. Но ведь и сапож­но­му делу при­хо­дит­ся учить­ся. Тем более это отно­сит­ся к спо­соб­но­сти мыс­лить.

Дело в том, что люди гораз­до чаще, чем они сами дума­ют, пута­ют фак­ты с фан­та­зи­я­ми, при­ме­ши­ва­ют к пони­ма­нию фак­тов некри­ти­че­ски усво­ен­ные ими пред­рас­суд­ки, ходя­чие — и, тем не менее, невер­ные — про­пи­си, уста­рев­шие, но проч­но засев­шие в голо­вах убеж­де­ния; не менее часто люди при­ни­ма­ют жела­е­мое за дей­стви­тель­ное, кусо­чек прав­ды — за всю прав­ду в целом, кото­рая вдруг ока­зы­ва­ет­ся как раз обрат­ной, и т. д. и т. п. Каж­дый чело­век может лег­ко при­пом­нить при­ме­ры и из соб­ствен­ной жиз­ни. Исто­рия же чело­ве­че­ства дает бес­ко­неч­ное коли­че­ство тако­го рода при­ме­ров. При­ме­ров этих столь­ко, что пес­си­ми­сти­че­ски настро­ен­ные люди часто дела­ют отсю­да даже тот вывод, что чело­ве­че­ство вооб­ще нико­гда не име­ло дела с дей­стви­тель­но­стью, а все­гда толь­ко со сво­и­ми соб­ствен­ны­ми фан­та­зи­я­ми на ее счет.

Совре­мен­ная бур­жу­аз­ная фило­со­фия проч­но застря­ла в тупи­ке это­го груст­но­го пред­став­ле­ния. Но у нее, у бур­жу­аз­ной фило­со­фии, есть дей­стви­тель­но серьез­ные осно­ва­ния для гру­сти и пес­си­миз­ма…

Насто­я­щая же, под­лин­ная фило­со­фия во все века ста­ра­лась решить бла­го­род­ную и важ­ную зада­чу: научить­ся самой и научить дру­гих мыс­лить об окру­жа­ю­щем мире гра­мот­но, стро­го, куль­тур­но — так, что­бы пони­мать любой факт, любое собы­тие в этом мире без вся­ких посто­рон­них при­бав­ле­ний, но и без убав­ле­ний, — то есть истин­но.

Это и само по себе не лег­ко. А если учесть еще и упор­ное сопро­тив­ле­ние, кото­рое вызы­ва­ла эта затея со сто­ро­ны уми­рав­ших, загни­вав­ших от ста­ро­сти клас­сов — тех самых сил, кото­рым пред­по­чти­тель­нее иметь дело с немуд­ря­щи­ми послуш­ны­ми раба­ми, неже­ли с мыс­ля­щи­ми суще­ства­ми, — то пока­жет­ся ли уди­ви­тель­ным, что фило­со­фия дале­ко не сра­зу смог­ла раз­ре­шить воз­ло­жен­ную на нее исто­ри­ей гран­ди­оз­ную зада­чу?

Сто­ит ли удив­лять­ся, что фило­со­фия зна­ла не толь­ко бле­стя­щие побе­ды, но и тяже­лые пора­же­ния, не толь­ко наступ­ле­ния, но и отступ­ле­ния, и вынуж­ден­ные тош­но­твор­ные ком­про­мис­сы? Борь­ба есть борь­ба, и побе­да нико­гда не дает­ся дешев­ле.

Поэто­му фило­со­фия зна­ет и сво­их геро­ев-муче­ни­ков, и сла­бо­душ­ных отступ­ни­ков, в печа­ли опус­кав­ших руки, и хит­ро­ум­ней­ших гени­ев согла­ша­тель­ства, и пря­мых пре­да­те­лей, скло­нив­ших­ся к под­но­жию кре­ста, в грязь рели­ги­оз­но­го тупо­умия. Фило­соф­ская исти­на потре­бо­ва­ла от чело­ве­че­ства колос­саль­ных «издер­жек про­из­вод­ства» — и жертв, и стра­да­ний, и дол­гих блуж­да­ний по околь­ным путям, и само­го чер­но­го и тяже­ло­го умствен­но­го тру­да. Но то, что добы­то этой ценой, — то добы­то. Две тыся­чи лет спе­ци­аль­но­го тру­да, направ­лен­но­го на раз­ре­ше­ние ряда важ­ней­ших и серьез­ней­ших про­блем, не про­па­ли и не про­па­дут даром, как то дума­ют убо­гие нео­по­зи­ти­ви­сти­ки, «новей­шие» бур­жу­аз­ные фило­со­фы, заяв­ля­ю­щие, что фило­со­фия две тыся­чи лет мучи­лась напрас­но, гоня­ясь за при­зра­ка­ми, за реше­ни­я­ми «лож­ных про­блем», «псев­до­во­про­сов».

Рево­лю­ци­он­ный про­ле­та­ри­ат и его аван­гард — ком­му­ни­сти­че­ские пар­тии совре­мен­но­сти — ста­ли закон­ны­ми наслед­ни­ка­ми все­го того богат­ства, кото­рое было добы­то спе­ци­аль­ным тру­дом — тем самым, кото­рый назы­ва­ет­ся фило­со­фи­ей, — и ника­ким нео­по­зи­ти­вист­ским умствен­ным кале­кам он это богат­ство, уж конеч­но, не отдаст на раз­граб­ле­ние.

Фило­со­фию как нау­ку при­хо­дит­ся изу­чать уже по той про­стой при­чине, что один чело­век — в оди­ноч­ку, на осно­ве толь­ко сво­е­го узко­лич­но­го опы­та и так назы­ва­е­мо­го «здра­во­го смыс­ла» — не в состо­я­нии совер­шить ту гигант­скую рабо­ту, кото­рая потре­бо­ва­ла от чело­ве­че­ства боль­ше двух тысяч лет напря­жен­но­го спе­ци­аль­но направ­лен­но­го тру­да. В оди­ноч­ку невоз­мож­но не толь­ко раз­ре­шить, но даже и про­сто пра­виль­но поста­вить дей­стви­тель­но серьез­ные фило­соф­ские вопро­сы.

Пытать­ся в оди­ноч­ку сде­лать то, что чело­ве­че­ству в целом при­шлось делать дол­гие сто­ле­тия, было бы про­сто смеш­ной и неум­ной зате­ей. В луч­шем слу­чае при этом уда­ет­ся «изоб­ре­сти зон­тик» — открыть для себя то, что фило­со­фия откры­ла сот­ни и даже тыся­чи лет назад и тыся­чи же лет назад опро­верг­ла, как наив­ный лепет мла­ден­че­ства…

В силу того обсто­я­тель­ства, что фило­со­фия дол­гие сто­ле­тия иссле­до­ва­ла не про­сто «раз­ные» фак­ты, а все новые и новые сто­ро­ны, все новые оттен­ки и пово­ро­ты одних и тех же труд­но­стей и вопро­сов, в ней и наблю­да­ет­ся так назы­ва­е­мая «пре­ем­ствен­ность». Каж­дое новое уче­ние побеж­да­ло и в фило­со­фии (как и в любой дру­гой нау­ке) толь­ко тогда, когда ему уда­ва­лось пока­зать, что оно луч­ше, чем преж­ние уче­ния, раз­ре­ша­ет те самые труд­но­сти, над кото­ры­ми бились и они, и что оно успеш­нее, чем любое преж­нее уче­ние, спо­соб­но отра­зить напад­ки, воз­ра­же­ния, кри­ти­ку.

Поэто­му-то фило­со­фия от века к веку, от наро­да к наро­ду и накап­ли­ва­ла по кру­пи­цам такое зна­ние, кото­ро­го один чело­век, будь он семи пядей во лбу, обра­зо­вать не в состо­я­нии. Имен­но в силу «пре­ем­ствен­но­сти» фило­со­фия в целом и впи­ты­ва­ла в себя соки бес­ко­неч­но слож­ной живой жиз­ни, уро­ки мил­ли­о­нов наблю­де­ний и раз­мыш­ле­ний над эти­ми наблю­де­ни­я­ми. Имен­но поэто­му ее выво­ды зака­ля­лись в огне жесто­ких спо­ров, кото­рый испе­пе­лял все пло­хо про­ду­ман­ное, все поспеш­ные и поверх­ност­ные умо­за­клю­че­ния (каки­ми бы «пра­виль­ны­ми» они на пер­вый взгляд ни каза­лись). В ито­ге в ее выво­дах откри­стал­ли­зо­вы­вал­ся опыт мно­гих веков, десят­ков стран, сотен собы­тий в жиз­ни и в нау­ке, судеб мил­ли­о­нов отдель­ных людей… В про­цес­се кипе­ния фило­соф­ских спо­ров из тысяч тонн «сло­вес­ной руды» посте­пен­но выплав­ля­лись кру­пи­цы проч­но­го метал­ла исти­ны.

По этой про­стой при­чине и в фило­со­фии, как и в мате­ма­ти­ке, нет и не может быть «цар­ской доро­ги». Мало зазуб­рить наизусть гото­вые фор­му­лы, заклю­ча­ю­щие в себе отве­ты на серьез­ные вопро­сы фило­соф­ской нау­ки. Если ты не пони­ма­ешь тех вопро­сов, тех труд­но­стей, на кото­рые в них дает­ся ответ, ты и ответ усво­ишь толь­ко как попу­гай. Про­сто заучить наизусть ито­го­вые выво­ды фило­соф­ской нау­ки нетруд­но. Но это все рав­но, как если бы школь­ник, вме­сто того, что­бы учить­ся решать ариф­ме­ти­че­ские задач­ки, про­сто открыл бы послед­ние стра­ни­цы задач­ни­ка, где поме­ща­ют­ся обыч­но отве­ты на эти задач­ки, и стал бы зуб­рить эти отве­ты наизусть, не пыта­ясь даже решить ни одной задач­ки…

То же самое и с фило­со­фи­ей. И здесь надо преж­де все­го понять, что же это за зада­чи, что за вопро­сы и труд­но­сти, на кото­рые учит нахо­дить пра­виль­ные отве­ты насто­я­щая серьез­ная фило­со­фия. А тако­вой в наши дни явля­ет­ся толь­ко фило­со­фия марк­сиз­ма-лени­низ­ма — диа­лек­ти­че­ский мате­ри­а­лизм, един­ствен­ная фило­соф­ская систе­ма, впи­тав­шая в себя все дей­стви­тель­ные дости­же­ния миро­вой фило­соф­ской мыс­ли про­шло­го и обо­га­тив­шая их новым дра­го­цен­ным опы­том тру­да и борь­бы за сча­стье чело­ве­че­ства, за побе­ду над при­ро­дой и кос­ны­ми сила­ми реак­ции, угне­те­ния чело­ве­ка чело­ве­ком, — сила­ми совре­мен­но­го импе­ри­а­лиз­ма.

* * *

Вся мно­го­ве­ко­вая исто­рия фило­соф­ской мыс­ли — несмот­ря на все пест­рое мно­го­об­ра­зие фак­тов и вопро­сов, так или ина­че ею затро­ну­тых, — все­гда вра­ща­лась вокруг одно­го обще­го цен­тра — вокруг основ­но­го вопро­са фило­со­фии, вопро­са об отно­ше­нии мыш­ле­ния к дей­стви­тель­но­сти. Этот вопрос все­гда был для фило­со­фии чем-то вро­де цен­траль­но­го све­ти­ла, вокруг кото­ро­го, обхо­дя его с раз­ных сто­рон, то кру­га­ми, то спи­ра­ля­ми, то уда­ля­ясь, то вновь воз­вра­ща­ясь к нему, обра­ща­лись десят­ки уче­ний, сот­ни и тыся­чи раз­мыш­ле­ний, спо­ров и дис­кус­сий. И в кон­це кон­цов толь­ко то, что так или ина­че попа­да­ло в свет это­го «солн­ца фило­со­фии», вклю­ча­лось в ее раз­ви­тие, в систе­му дви­же­ния ее иссле­до­ва­ний, «при­тя­ги­ва­лось» этой систе­мой и проч­но застре­ва­ло в ней.

Поэто­му-то фило­со­фия в ее раз­ви­тии и была не про­сто слу­чай­ным скоп­ле­ни­ем «раз­ных» вопро­сов, неиз­вест­но как свя­зан­ных меж­ду собой, а вполне зако­но­мер­ным про­дви­же­ни­ем по пути к все более и более глу­бо­ко­му и точ­но­му реше­нию одних и тех же вопро­сов. Поэто­му-то ее дви­же­ние — и чем даль­ше, тем более явно — при­об­ре­та­ло воз­врат­но-посту­па­тель­ный харак­тер, поэто­му все рез­че про­сту­па­ли в созна­нии фило­со­фов дей­стви­тель­ные кон­ту­ры тех вопро­сов, на кото­рые она, и толь­ко она, мог­ла в кон­це кон­цов дать людям точ­ный, стро­гий, в дета­лях про­ду­ман­ный ответ. Поэто­му-то фило­со­фия, несмот­ря на кажу­щу­ю­ся пест­ро­ту вопро­сов, кото­рых она так или ина­че каса­лась на про­тя­же­нии тыся­че­ле­тий, все­гда оста­ва­лась одной нау­кой, а не про­сто собра­ни­ем «мне­ний» по пово­ду самых раз­ных вещей и явле­ний.

По этой самой при­чине англи­ча­нин XVI века Фрэн­сис Бэкон, напри­мер, мог вести весь­ма пло­до­твор­ный спор с древним гре­ком Ари­сто­те­лем, и в этом спо­ре имел сво­им еди­но­мыш­лен­ни­ком Демо­кри­та, жив­ше­го еще рань­ше, чем Ари­сто­тель. Поэто­му же про­бле­мы, под­ня­тые нем­цем Геге­лем, так глу­бо­ко вол­но­ва­ли умы Белин­ско­го и Гер­це­на. Это были одни и те же про­бле­мы, хотя и выска­зан­ные на дру­гом язы­ке, хотя и по пово­ду дру­гих фак­тов постав­лен­ные.

Если бы не это обсто­я­тель­ство, оста­лось бы непо­нят­ным, поче­му и как Маркс и Энгельс в ходе кри­ти­че­ско­го сра­же­ния с немец­кой клас­си­че­ской фило­со­фи­ей заво­е­ва­ли для все­го чело­ве­че­ства, а вовсе не толь­ко для немец­ко­го наро­да, вели­кие исти­ны, в наши дни побеж­да­ю­щие на всем зем­ном шаре.

Поэто­му и вели­кий Ленин, уже будучи при­знан­ным вождем самой рево­лю­ци­он­ной пар­тии мира, на поро­ге вели­чай­шей из рево­лю­ций, целые годы про­вел в тиши биб­лио­тек Лон­до­на и Бер­на, самым при­сталь­ным обра­зом шту­ди­руя тру­ды Ари­сто­те­ля, Лейб­ни­ца, Геге­ля, Фей­ер­ба­ха. В 1911 – 1916 гг. Ленин бук­валь­но изу­чал сочи­не­ния этих мыс­ли­те­лей, и делал он это, уж конеч­но, не для раз­вле­че­ния.

Что искал, что мог най­ти там вождь вели­кой рево­лю­ции? Запи­си, остав­лен­ные Лени­ным, его кон­спек­ты фило­соф­ских сочи­не­ний, выпис­ки и сооб­ра­же­ния по их пово­ду, собран­ные в виде «Фило­соф­ских тет­ра­дей», дают ясный ответ: диа­лек­ти­ка. Уче­ние о раз­ви­тии через про­ти­во­ре­чия, о все­об­щих фор­мах и зако­нах тако­го раз­ви­тия, тако­го раз­вер­ты­ва­ния собы­тий. Диа­лек­ти­ка, как логи­ка раз­вер­ты­ва­ния дей­стви­тель­но­сти, ни от чье­го созна­ния, жела­ния и про­из­во­ла не зави­ся­щая. Логи­ка раз­ви­тия дей­стви­тель­но­сти, с кото­рой долж­на стро­го согла­со­вы­вать­ся мысль тео­ре­ти­ка, — то есть диа­лек­ти­ка как под­лин­ная, выс­шая Логи­ка раз­ви­тия мыс­ли. Логи­ка раз­ви­тия мыс­ли, выс­шим прин­ци­пом кото­рой явля­ет­ся как мож­но более точ­ное согла­сие с логи­кой раз­ви­тия собы­тий. Тем самым диа­лек­ти­ка — как под­лин­ная тео­рия позна­ния, как нау­ка о том, как доби­вать­ся исти­ны в ходе позна­ния фак­тов.

Диа­лек­ти­ка, логи­ка и тео­рия позна­ния — «не надо трех слов, это одно и то же», запи­сы­ва­ет Ленин в сво­их «Фило­соф­ских тет­ра­дях». И в этом — ключ к ленин­ско­му, к диа­лек­ти­ко-мате­ри­а­ли­сти­че­ско­му пони­ма­нию вопро­са о том, как, зачем и поче­му надо изу­чать фило­со­фию, чтó в ней мож­но и нуж­но искать ком­му­ни­сту, чтó может и долж­на дать фило­со­фия чело­ве­ку, поста­вив­ше­му сво­ей выс­шей целью твор­че­ское пре­об­ра­зо­ва­ние При­ро­ды и обще­ствен­ных отно­ше­ний с таким рас­че­том, что­бы людям все­го мира обес­пе­чить все усло­вия для сво­бод­но­го, твор­че­ско­го тру­да.

Если рас­смат­ри­вать и изу­чать фило­со­фию про­шло­го под этим углом зре­ния — а под таким углом зре­ния ее как раз и изу­чал Ленин, — то в ней сра­зу же откры­ва­ют­ся богат­ства, неис­чер­па­е­мые сокро­ви­ща — те самые сокро­ви­ща, к кото­рым оста­ет­ся сле­пым любой бур­жу­аз­ный фило­соф и тео­ре­тик, каким бы субъ­ек­тив­но талант­ли­вым он ни был.

Если рас­смат­ри­вать фило­со­фию под каким-то дру­гим углом зре­ния, ради каких-то иных целей, она обя­за­тель­но пока­жет­ся без­вы­ход­ной пута­ни­цей сло­вес­ных пре­ре­ка­ний, схо­ла­сти­че­ских кон­струк­ций, веч­ной «вой­ной всех про­тив всех», борь­бой мне­ний, кото­рая про­дол­жа­лась тыся­че­ле­тия — и ниче­го в ито­ге не дала.…

И наобо­рот, та точ­ка зре­ния, с кото­рой изу­ча­ли фило­со­фию Маркс, Энгельс и Ленин, — точ­ка зре­ния ком­му­ни­ста-рево­лю­ци­о­не­ра, — дает воз­мож­ность раз­гля­деть колос­саль­ные зале­жи «полез­ных иско­па­е­мых» там, где под­сле­по­ва­тый взгляд видит толь­ко «сло­вес­ную схо­ла­сти­ку», «ото­рван­ное от жиз­ни мудр­ство­ва­ние», «уста­рев­шие заблуж­де­ния».

Дав­но извест­но: за чем пой­дешь — то и най­дешь. Будешь искать в исто­рии мыс­ли дока­за­тель­ство, что вся эта исто­рия была толь­ко чере­до­ва­ни­ем одних иллю­зий и заблуж­де­ний, исто­ри­ей сло­вес­ных пре­ре­ка­ний по пово­ду несу­ще­ству­ю­щих вещей (как это дума­ет, напри­мер, высо­ко­об­ра­зо­ван­ный лорд Рас­сел) — най­дешь и это. И это там было.

Будешь искать в исто­рии фило­со­фии сви­де­тель­ство того фак­та, что, несмот­ря на все иллю­зии, на все «проб­ные» поис­ки, на все отступ­ле­ния и ком­про­мис­сы с рели­ги­оз­ным неве­же­ством, фило­со­фия от века к веку учи­лась сама и учи­ла дру­гих раз­ви­вать мысль в согла­сии с дей­стви­тель­но­стью — а имен­но это и виде­ли в исто­рии фило­соф­ской мыс­ли Маркс, Энгельс и Ленин, — и ты обре­тешь в фило­со­фии пре­крас­ную, ничем не заме­ни­мую шко­лу тео­ре­ти­че­ской мыс­ли; шко­лу, в кото­рой мож­но изу­чить и те пути, кото­рые ведут к истине, и те, кото­рые уво­дят от нее прочь, — полу­чить и уро­ки успе­хов, и уро­ки про­ма­хов.

Спо­соб­ность мыс­лить, под­чер­ки­вал Фри­дрих Энгельс, вовсе не дает­ся чело­ве­ку от при­ро­ды. От при­ро­ды дает­ся чело­ве­ку толь­ко мозг, кото­рый мож­но раз­вить в каче­стве орга­на мыш­ле­ния, толь­ко зада­ток. Спо­соб­ность же мыс­лить «долж­на быть раз­ви­та, усо­вер­шен­ство­ва­на, а для подоб­ной раз­ра­бот­ки не суще­ству­ет до сих пор ника­ко­го ино­го сред­ства, кро­ме изу­че­ния исто­рии фило­со­фии»[1].

С тех пор, как были напи­са­ны эти сло­ва, в прин­ци­пе не изме­ни­лось и не мог­ло изме­нить­ся ниче­го. Одна­ко к исто­рии миро­вой фило­со­фии при­ба­ви­лась новая бога­тей­шая по содер­жа­нию гла­ва — исто­рия фило­со­фии диа­лек­ти­че­ско­го мате­ри­а­лиз­ма, фило­со­фии Марк­са — Энгель­са — Лени­на.

И до сих пор не суще­ству­ет ника­ко­го ино­го сред­ства для раз­ви­тия спо­соб­но­сти к тео­ре­ти­че­ско­му мыш­ле­нию, кро­ме само­го тща­тель­но­го и настой­чи­во­го изу­че­ния всей исто­рии фило­со­фии — преж­де все­го, разу­ме­ет­ся, вклю­чая сюда исто­рию марк­сист­ско-ленин­ской фило­со­фии.

Пони­мая ее, постиг­нешь и тай­ну всей пред­ше­ству­ю­щей ей фило­со­фии. Это не слу­чай­но: «наме­ки на выс­шее» (то есть «раци­о­наль­ные зер­на» пред­ше­ству­ю­щих уче­ний) мож­но вооб­ще пра­виль­но рас­смот­реть и понять толь­ко тогда, когда это «выс­шее» само по себе извест­но: «ана­то­мия чело­ве­ка есть ключ к ана­то­мии обе­зья­ны», муд­ро ска­зал об этом Карл Маркс.

Но, с дру­гой сто­ро­ны, и само «выс­шее», в дан­ном слу­чае фило­со­фия марк­сиз­ма-лени­низ­ма, будет усво­е­на все­рьез, гра­мот­но и твор­че­ски толь­ко тогда, когда ее поло­же­ния будут не про­сто про­чи­та­ны и даже зауче­ны наизусть, но и поня­ты как глу­бо­ко содер­жа­тель­ные отве­ты на те слож­ные и труд­ные вопро­сы, над кото­ры­ми в тече­ние сто­ле­тий билась пере­до­вая фило­соф­ская мысль чело­ве­че­ства, но так и не смог­ла их кон­крет­но раз­ре­шить.

Что­бы понять марк­сист­ско-ленин­скую фило­со­фию так, необ­хо­ди­мо знать и исто­рию всей пред­ше­ству­ю­щей ей фило­со­фии. Здесь абсо­лют­но вер­ны­ми оста­ют­ся сло­ва вели­ко­го Лени­на:

«Ком­му­ни­стом стать мож­но лишь тогда, когда обо­га­тишь свою память зна­ни­ем всех тех богатств, кото­рые выра­бо­та­ло чело­ве­че­ство».

Нет ниче­го губи­тель­нее, как вер­хо­гляд­ство, выра­жа­ю­ще­е­ся в том, что, усво­ив толь­ко ито­го­вые выво­ды, лозун­го­вые фра­зы (вро­де той, что «мате­рия пер­вич­на», а «все в при­ро­де и обще­стве вза­им­но свя­за­но»), чело­век уже начи­на­ет мнить себя обла­да­те­лем ком­му­ни­сти­че­ской фило­со­фии. От подоб­но­го вер­хо­гляд­ства кате­го­ри­че­ски предо­сте­ре­гал Ленин.

Конеч­но, все дело в том, что­бы не про­сто загру­зить свою память, загро­моз­дить ее фор­маль­ной фило­соф­ской эру­ди­ци­ей. Дело в том, что­бы усво­ить все богат­ство мыс­лей, накоп­лен­ных фило­со­фи­ей, кри­ти­че­ски — что­бы научить­ся брать от про­шло­го толь­ко то, и имен­но то, что оста­ет­ся живым и сего­дня.

Коро­че гово­ря, все дело в том, что­бы изу­чать фило­со­фию не путем зуб­реж­ки, а так, как ее изу­ча­ли, затра­чи­вая на то дол­гие годы напря­жен­ней­ше­го тру­да, кро­пот­ли­вей­шей рабо­ты, Маркс, Энгельс и Ленин.

Примечания

[1] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 20, с. 366.

Scroll to top