К ВЫСТУПЛЕНИЮ НА ПСИХФАКЕ О СЛЕПОГЛУХОНЕМЫХ 28.02.75

Эвальд Ильенков

Я убеж­ден, что мно­го­лет­няя рабо­та И. А. Соко­лян­ско­го и А. И. Меще­ря­ко­ва, о кото­рой идет речь на сего­дняш­нем Уче­ном сове­те, рано или позд­но зай­мет свое — и очень зна­чи­тель­ное место — в исто­рии совет­ской нау­ки. И вовсе не в исто­рии дефек­то­ло­гии, по ведом­ству коей она фор­маль­но чис­ли­лась. Послед­нее обсто­я­тель­ство ско­рее меша­ло, и меша­ет до сих пор, пра­виль­но и по досто­ин­ству оце­нить огром­ное обще­на­уч­ное зна­че­ние тех резуль­та­тов, кото­рые сего­дня были Уче­но­му сове­ту про­де­мон­стри­ро­ва­ны. С точ­ки зре­ния дефек­то­ло­гии это зна­че­ние как раз очень неве­ли­ко, посколь­ку сле­по­глу­хо­не­мо­та — это очень спе­ци­фи­че­ский и, по сча­стью, очень и очень ред­кий дефект. Все­го один-два сле­по­глу­хо­не­мых ребен­ка на мил­ли­он насе­ле­ния стра­ны. С узко­ве­дом­ствен­ной — дефек­то­ло­ги­че­ской — точ­ки зре­ния эта рабо­та может пред­став­лять раз­ве что тот инте­рес, что отдель­ные прак­ти­че­ски-педа­го­ги­че­ские наход­ки могут быть так или ина­че исполь­зо­ва­ны в обу­че­нии слы­ша­щих сле­пых или видя­щих глу­хих. Спе­ци­аль­но-дефек­то­ло­ги­че­ское зна­че­ние фак­тов, накоп­лен­ных лабо­ра­то­ри­ей Соко­лян­ско­го — Меще­ря­ко­ва, и в самом деле прак­ти­че­ски рав­но нулю. Дефек­то­ло­гия — это совсем не то ведом­ство, не та систе­ма коор­ди­нат, где раз­би­ра­е­мый сего­дня вопрос мог бы полу­чить вер­ную науч­ную оцен­ку.

Этим обсто­я­тель­ством, види­мо, и объ­яс­ня­ет­ся глу­бо­кий дра­ма­тизм науч­ных био­гра­фий и Ива­на Афа­на­сье­ви­ча Соко­лян­ско­го, и Алек­сандра Ива­но­ви­ча Меще­ря­ко­ва, извест­ный каж­до­му, кто зна­ком с исто­ри­ей их жиз­ни и рабо­ты. И тому и дру­го­му при­хо­ди­лось пре­одо­ле­вать тыся­чи пре­пят­ствий, не имев­ших ни малей­ше­го отно­ше­ния к слож­но­сти их про­бле­мы, к соб­ствен­но науч­ным труд­но­стям, кото­рые и сами по себе были неве­ро­ят­но вели­ки. В узких рам­ках дефек­то­ло­ги­че­ско­го ведом­ства Соко­лян­ский и Меще­ря­ков попро­сту не уме­ща­лись. Мас­штаб задач, кото­рые они реша­ли, был несколь­ко покруп­нее.

Я напо­ми­наю об этом вовсе не для того, что­бы дра­ма­ти­зи­ро­вать ситу­а­цию, и не для того, что­бы воз­дать долж­ное людям, кото­рых сре­ди нас уже, к сожа­ле­нию, нет. Я гово­рю это с одной целью: что­бы отчет­ли­вее сфор­му­ли­ро­вать ту един­ствен­ную точ­ку зре­ния на рас­смат­ри­ва­е­мые сего­дня фак­ты, кото­рая толь­ко и поз­во­ля­ет рас­смат­ри­вать эти фак­ты в их дей­стви­тель­ном зна­че­нии для всех нас — и для людей нау­ки, и для людей прак­ти­ки.

Эту точ­ку зре­ния — а вме­сте с нею и суще­ство дела, свя­зан­но­го с иссле­до­ва­ни­ем раз­ви­тия сле­по­глу­хо­не­мых — ост­рее и точ­нее всех выра­зил не кто иной, как один из вели­чай­ших гума­ни­стов наше­го вре­ме­ни — А. М. Горь­кий.

Озна­ко­мив­шись с пер­вы­ми успе­ха­ми Оли Ско­ро­хо­до­вой, тогда еще совсем девоч­ки, он сра­зу же уви­дел в них одно из вели­чай­ших заво­е­ва­ний чело­ве­че­ско­го разу­ма XX сто­ле­тия, серьез­ней­ший шаг на пути к раз­ре­ше­нию той зада­чи, кото­рая для само­го Горь­ко­го была цен­траль­ной зада­чей его соб­ствен­ной жиз­ни. Зада­чи прак­ти­че­ско­го утвер­жде­ния соци­а­ли­сти­че­ско­го гума­низ­ма на зем­ле. Ни боль­ше ни мень­ше. Поз­во­лю себе про­ци­ти­ро­вать.

«Доро­гой това­рищ Ско­ро­хо­до­ва!

Вы для меня не толь­ко объ­ект изу­ми­тель­но удач­но­го, науч­но важ­но­го экс­пе­ри­мен­та, не толь­ко яркое дока­за­тель­ство мощ­но­сти разу­ма, иссле­ду­ю­ще­го тай­ны при­ро­ды, — нет! Вы для меня явля­е­тесь как бы „сим­во­лом“ новой дей­стви­тель­но­сти, кото­рую так быст­ро и муже­ствен­но созда­ет наш талант­ли­вый тру­до­вой народ — рабо­чие, кре­стьяне. Не так дав­но подав­ля­ю­щее боль­шин­ство это­го наро­да, обла­дая орга­на­ми зре­ния, слу­ха и спо­соб­но­стью речи, жило под каторж­ным гне­том само­дер­жа­вия и капи­та­лиз­ма тоже как сле­пое, глу­хое и немое.

Но чуть толь­ко соци­а­ли­сти­че­ски науч­но орга­ни­зо­ван­ный разум кос­нул­ся этой мно­го­мил­ли­он­ной и раз­но­языч­ной мас­сы, — она выде­ли­ла и непре­рыв­но выде­ля­ет из пло­ти сво­ей тыся­чи талант­ли­вых и сме­лых стро­и­те­лей новой жиз­ни. Вы пони­ма­е­те, что это зна­чит?»[1].

Горь­кий не раз повто­рял в пись­мах к Оль­ге Ива­новне, что ее имя сде­ла­лось для него под­лин­ным сим­во­лом могу­ще­ства науч­но­го разу­ма, постав­лен­но­го на служ­бу мно­го­мил­ли­он­ных масс тру­дя­ще­го­ся наро­да, делу рас­кре­по­ще­ния их твор­че­ской энер­гии, их соб­ствен­но­го мыш­ле­ния.

Я не знаю дру­го­го чело­ве­ка, кото­ро­го Горь­кий посчи­тал бы достой­ным тако­го высо­ко­го титу­ла. А ведь эти сло­ва были ска­за­ны в те годы, когда на попри­ще науч­но­го разу­ма тру­ди­лись такие кори­феи, как И. П. Пав­лов, как Циол­ков­ский, Вави­лов, Вер­над­ский, Иоф­фе, Семе­нов — люди, зна­че­ние кото­рых Горь­кий пре­крас­но пони­мал.

Тем не менее сим­во­лом самой глав­ной, самой глу­бо­кой и опре­де­ля­ю­щей чер­ты совет­ской нау­ки, нау­ки соци­а­ли­сти­че­ско­го обще­ства, для него поче­му-то стал факт, каза­лось бы, очень скром­ный по сво­им непо­сред­ствен­ным резуль­та­там, по сво­е­му непо­сред­ствен­но­му народ­но-хозяй­ствен­но­му зна­че­нию. В чем тут дело? Может быть, это было про­сто эмо­ци­о­наль­ной реак­ци­ей боль­шо­го худож­ни­ка на пора­зив­шую его сво­им дра­ма­тиз­мом лич­ную судь­бу? Может быть, его сло­ва содер­жа­ли в себе поэ­ти­че­ское пре­уве­ли­че­ние?

Конеч­но же, нет. Горь­кий вовсе не был так наи­вен в той обла­сти нау­ки, кото­рая назы­ва­ет­ся марк­сист­ско-ленин­ской фило­со­фи­ей. Бла­го­да­ря сво­е­му мно­го­лет­не­му обще­нию с Лени­ным, Горь­кий пре­крас­но пони­мал, что под­лин­ное богат­ство обще­ства изме­ря­ет­ся не коли­че­ством вещей, кото­ры­ми оно рас­по­ла­га­ет, — не мил­ли­о­на­ми тонн ста­ли, неф­ти или куку­ру­зы, не тыся­ча­ми штук холо­диль­ни­ков или «Жигу­лей», а преж­де все­го уров­нем раз­ви­тия спо­соб­но­стей сози­да­ю­ще­го эти вещи Чело­ве­ка.

Поэто­му-то и на сфе­ру обра­зо­ва­ния чело­ве­ка он и смот­рел все­гда зор­ки­ми гла­за­ми гума­ни­ста-ленин­ца, как на клю­че­вую сфе­ру про­из­вод­ства обще­ствен­ной жиз­ни. Он пре­крас­но пони­мал, что это — та самая сфе­ра про­из­вод­ства, в рам­ках кото­рой созда­ет­ся основ­ная про­из­во­ди­тель­ная сила обще­ства — сам Чело­век.

Он пре­крас­но пони­мал, что имен­но тут про­хо­дит глав­ная раз­гра­ни­чи­тель­ная линия меж­ду дву­мя поляр­ны­ми миро­воз­зре­ни­я­ми — соци­а­ли­сти­че­ским и бур­жу­аз­но-мещан­ским.

Тут либо одно, либо дру­гое. Либо чело­век есть цель, а «вещи» — сред­ство, либо наобо­рот, и тре­тье­го тут не дано. Поэто­му он все­гда так ост­ро реа­ги­ро­вал на малей­шую попыт­ку сма­зать остро­ту этой миро­воз­зрен­че­ской анти­те­зы меж­ду ком­му­ни­сти­че­ским и бур­жу­аз­но-мещан­ским взгля­да­ми на глав­ную цен­ность куль­ту­ры. Поэто­му-то он все­гда и воз­му­щал­ся, когда остро­ту этой анти­те­зы пыта­лись сма­зать рас­суж­де­ни­я­ми тако­го рода: зачем, де, про­ти­во­по­став­лять одно дру­го­му, надо, де, оди­на­ко­во ценить «как то, так и дру­гое», как вещи, так и чело­ве­ка…

Нет. Он пони­мал, что в таких рас­суж­де­ни­ях как раз и рож­да­ет­ся тот миро­воз­зрен­че­ский оппор­ту­низм, кото­рый чре­ват печаль­ней­ши­ми пере­ко­са­ми и в мыш­ле­нии, и в жиз­ни, и в тео­рии, и в прак­ти­ке.

Поэто­му имен­но — а вовсе не в силу «поэ­ти­че­ско­го пре­уве­ли­че­ния» — науч­но-педа­го­ги­че­ское заво­е­ва­ние Соко­лян­ско­го и Ско­ро­хо­до­вой (тогда еще очень и очень скром­ное, если срав­ни­вать его с тем, что мы име­ем сей­час) и обре­ло в его гла­зах зна­че­ние, не толь­ко сопо­ста­ви­мое с зна­че­ни­ем Дне­прог­э­са или Туркси­ба, но даже и более важ­ное…

Тут про­яви­лась вовсе не склон­ность к поэ­ти­че­ским пре­уве­ли­че­ни­ям, а как раз наобо­рот, уди­ви­тель­ная тео­ре­ти­че­ская даль­но­вид­ность и даль­но­вид­ность фило­со­фа-тео­ре­ти­ка, проч­но сто­я­ще­го на марк­сист­ско-ленин­ских пози­ци­ях.

Имен­но она и поз­во­ли­ла ему с уди­ви­тель­ной точ­но­стью раз­гля­деть в фено­мене Оли Ско­ро­хо­до­вой ту же пер­спек­ти­ву, кото­рую тогда хоро­шень­ко не видел еще и сам Иван Афа­на­сье­вич Соко­лян­ский. Цити­рую:

«Доро­гая Оль­га Ива­нов­на! … Я несколь­ко раз соби­рал­ся отве­тить, и — чув­ство­вал, что не умею встать на один уро­вень с фак­та­ми, не нахо­жу слов, доста­точ­но силь­ных и в то же вре­мя осто­рож­ных. Это пото­му, что Ваше пись­мо — чудо, одно из тех вели­ких чудес, кото­рые явля­ют­ся дости­же­ни­я­ми наше­го разу­ма, сво­бод­но и бес­страш­но иссле­ду­ю­ще­го явле­ния при­ро­ды, кото­рые, глу­бо­ко вол­нуя, вну­ша­ют уве­рен­ность в силе разу­ма, в его спо­соб­но­сти раз­ре­шить все загад­ки жиз­ни и вне и внут­ри нас…

Фан­та­зи­ро­вать — не все­гда вред­но; мой друг, вели­кий учи­тель про­ле­та­ри­а­та Вла­ди­мир Ленин, защи­щал пра­во фан­та­зии на жизнь и рабо­ту.

И вот, фан­та­зи­руя, я раз­ре­шаю себе думать, что, может быть, гно­сео­ло­гия — тео­рия позна­ния мира — со вре­ме­нем будет такой же нау­кой, как все дру­гие нау­ки, осно­ван­ные на экс­пе­ри­мен­те»[2].

Поз­во­лю и я себе капель­ку фан­та­зии. Поз­во­лю себе пред­ста­вить те сло­ва, кото­рые мы услы­ша­ли бы сего­дня, если бы А. М. Горь­кий ока­зал­ся сего­дня здесь, в этом зале, и услы­шал все то, что мы с вами слы­ша­ли.

Пыта­ясь пред­ста­вить себе эту ситу­а­цию, я лич­но вынуж­ден свою фан­та­зию при­дер­жи­вать. Думаю, что всем нам надо думать еще очень и очень мно­го, преж­де чем мы смо­жем «встать на один уро­вень с фак­та­ми», преж­де чем мы смо­жем «най­ти сло­ва», адек­ват­но выра­жа­ю­щие эти фак­ты.

Прав­да, я пред­став­ляю себе и дру­гое. А имен­но — как уди­вил и огор­чил бы Алек­сея Мак­си­мы­ча тот факт, что и до сих пор, 30 лет спу­стя, нахо­дят­ся люди, не видя­щие в этих фак­тах ниче­го, кро­ме более или менее любо­пыт­но­го пси­хо­ло­ги­че­ско­го казу­са, кро­ме сугу­бо спе­ци­фи­че­ско­го слу­чая, а не уни­каль­ней­ший мате­ри­ал для науч­но­го пони­ма­ния фун­да­мен­таль­ных сек­ре­тов фор­ми­ро­ва­ния чело­ве­че­ской пси­хи­ки вооб­ще.

Конеч­но же, — и это кажет­ся мне акси­о­ма­ти­че­ски-бес­спор­ным, — рабо­та Соко­лян­ско­го-Меще­ря­ко­ва чрез­вы­чай­но рас­ши­ря­ет не толь­ко, и даже не столь­ко рам­ки пред­став­ле­ний о воз­мож­но­стях раз­ви­тия сле­по­глу­хо­не­мых, сколь­ко о тех воз­мож­но­стях, кото­рые таят­ся в каж­дом так назы­ва­е­мом «нор­маль­ном» чело­ве­ке.

Я не буду сей­час кон­кре­ти­зи­ро­вать этот тезис. Хочу обра­тить вни­ма­ние толь­ко на одну един­ствен­ную деталь. По обще­му при­зна­нию пре­по­да­ва­те­лей, Юра, Саша, Сере­жа и Ната­ша овла­де­ва­ют вузов­ски­ми зна­ни­я­ми вполне на уровне зря­че­слы­ша­щих. Преж­де все­го в этом нуж­но видеть, разу­ме­ет­ся, пози­тив­ным аспект дела, т. е. уни­каль­ней­ший педа­го­ги­че­ский успех, достиг­ну­тый нашей совет­ской нау­кой, наши­ми чудес­ны­ми ребят­ка­ми — сле­по­глу­хи­ми сту­ден­та­ми — и их вос­пи­та­те­ля­ми из Загор­ска, кото­рые смог­ли их вырас­тить и под­го­то­вить к обу­че­нию в уни­вер­си­те­те.

По всем при­выч­ным кри­те­ри­ям этот факт нахо­дит­ся на гра­ни чуда, хотя ника­ко­го чуда тут и нет, а есть дей­стви­тель­но серьез­ная нау­ка и дей­стви­тель­но само­от­вер­жен­ный труд и ребят, и их вос­пи­та­те­лей.

Но давай­те взгля­нем на дело с дру­гой сто­ро­ны. Факт есть факт: сле­по­глу­хо­не­мые люди, люди, лишен­ные и зре­ния и слу­ха, выпол­ня­ют учеб­ную нор­му хоро­ше­го сту­ден­та уни­вер­си­те­та. Но ведь это мож­но выра­зить и наобо­рот: это не сле­по­глу­хо­не­мые выпол­ня­ют нор­му зря­че­слы­ша­щих, а наобо­рот, здо­ро­вые зря­че­слы­ша­щие пар­ни и дев­ки поспе­ша­ют в уче­бе со ско­ро­стью сле­по­глу­хо­не­мых

И тогда наше вос­хи­ще­ние успе­ха­ми сле­по­глу­хо­не­мых сту­ден­тов обо­ра­чи­ва­ет­ся горь­ким упре­ком так назы­ва­е­мой «нор­маль­ной» педа­го­ги­ке и нор­маль­ной шко­ле, воочию пока­зы­вая, насколь­ко зани­же­ны наши пред­став­ле­ния о дей­стви­тель­ных воз­мож­но­стях чело­ве­че­ско­го моз­га, чело­ве­че­ско­го интел­лек­та, кото­ро­му не меша­ют столь тяже­лые пре­пят­ствия, как в дан­ном слу­чае.

Тут есть над чем заду­мать­ся всей нашей так назы­ва­е­мой «нор­маль­ной» педа­го­ги­ке, и сту­ден­там-сверст­ни­кам Ната­ши, Сер­гея, Юры и Ната­ши.

Тот, кто хоть раз общал­ся с наши­ми заме­ча­тель­ны­ми ребя­та­ми, хоро­шо зна­ет, что они вызы­ва­ют к себе не чув­ство слез­ли­вой жало­сти, кото­рое тут совер­шен­но неумест­но, а чув­ство глу­бо­ко­го ува­же­ния.

То же самое чув­ство, кото­рое все­гда вызы­ва­ли у всех нас Нико­лай Ост­ров­ский, Алек­сей Маре­сьев. Это под­лин­ные насто­я­щее чело­ве­ки. Обща­ясь с ними, все­гда испы­ты­ва­ешь, кро­ме того, чув­ство сты­да за само­го себя, за всех нас — зря­че­слы­ша­щих.

В этом и заклю­ча­ет­ся, по-мое­му, огром­ное, к сожа­ле­нию до сих пор не исполь­зо­ван­ное нами — ни нашей ком­со­моль­ской орга­ни­за­ци­ей, ни нашей прес­сой, — колос­саль­ное нрав­ствен­но-педа­го­ги­че­ское зна­че­ние того огром­но­го заво­е­ва­ния нашей Совет­ской Нау­ки, кото­рое мы сего­дня обсуж­да­ем. Надо наде­ять­ся, что мы его, нако­нец, пой­мем, и отне­сем­ся к нему так же, как отнес­ся когда-то к нему Горь­кий.

Я думаю, что это — слу­чай по край­ней мере рав­но­цен­ный подви­гу таких людей, как Нико­лай Ост­ров­ский или Алек­сей Маре­сьев.

Прав­да, неред­ко при­хо­дит­ся слы­шать и дру­гие голо­са: чего это, мол, под­ни­ма­ют шум вокруг сле­по­глу­хо­не­мых, зачем созда­ет им рекла­му? Зачем, мол, опо­ве­щать мир о «бед­нень­ких и несчаст­нень­ких» — луч­ше, дескать, обой­ти молч­ком эту тра­ге­дию, луч­ше, мол, помочь им поти­хо­неч­ку, не под­ни­мая шума и нико­му об этом гром­ко не рас­ска­зы­вая…

Согла­сен. Это — тра­ге­дия, а не весе­лень­кая нра­во­учи­тель­ная коме­дия.

Но это — опти­ми­сти­че­ская тра­ге­дия, кото­рая вос­пи­ты­ва­ет людей все­гда осно­ва­тель­нее, потря­сая их до глу­би­ны души, застав­ляя их думать все­рьез над собой, над сво­ей жиз­нью, над сво­им соб­ствен­ным отно­ше­ни­ем к этой жиз­ни.

И вот что, наблю­дая уже мно­го лет над реак­ци­ей раз­лич­ных людей на подвиг Соко­лян­ско­го — Меще­ря­ко­ва и их сотруд­ни­ков и вос­пи­тан­ни­ков, я вижу совер­шен­но ясно. Вижу, что имен­но те люди, кото­рые чув­ству­ют себя в тра­ди­ци­он­ной педа­го­ги­че­ской рутине как рыбы в воде, — вот эти-то люди и склон­ны смот­реть на сле­по­глу­хо­не­мых как на «несчаст­нень­ких», склон­ны их жалеть, а в рабо­те Соко­лян­ско­го-Меще­ря­ко­ва видеть толь­ко сугу­бо спе­ци­фи­че­ский, дефек­то­ло­ги­че­ский казус, не име­ю­щий ника­ко­го все­об­ще­го педа­го­ги­че­ско­го и нрав­ствен­но­го зна­че­ния.

Вот эта-то пози­ция все­гда и слу­жи­ла осно­ва­ни­ем для тех, кто все­гда актив­ней­шим обра­зом мешал Соко­лян­ско­му и Меще­ря­ко­ву. И это не про­сто плод недо­мыс­лия.

Это — пози­ция актив­ней­ше­го меща­ни­на, этой страш­ной кос­ной силы про­ти­во­дей­ствия все­му дей­стви­тель­но ново­му, про­грес­сив­но­му и в жиз­ни, и в нау­ке, и в шко­ле — вез­де. Вот он-то и скло­нен смот­реть на фак­ты, подоб­ные этим, как на что-то меша­ю­щее ему спо­кой­но жить, как на что-то нару­ша­ю­щее его душев­ный ком­форт.

И рабо­та Соко­лян­ско­го — Меще­ря­ко­ва с само­го нача­ла и до сего­дняш­не­го дня стал­ки­ва­лась с таким про­ти­во­дей­стви­ем. Еще два­дца­ти­лет­няя Оля Ско­ро­хо­до­ва столк­ну­лась с таким отно­ше­ни­ем к себе — с отно­ше­ни­ем по внеш­но­сти жалост­ли­вым, лас­ко­вым, а по сути — глу­бо­ко оскор­би­тель­ным.

И когда она пожа­ло­ва­лась Горь­ко­му, тот отве­тил ей:

«Милая Оль­га!

Умни­ца Вы. Пра­виль­но гово­ри­те: дья­воль­ски труд­но изме­нить пси­хо­ло­гию меща­ни­на, чело­веч­ка, в малень­кой, но емкой душе кое­го сле­жа­лась и окреп­ла в камень веко­вая пош­лость. Труд­но убе­дить тако­го чело­ве­ка в том, что глу­хо-сле­по-немо­та изу­ча­ет­ся — в конеч­ном смыс­ле — для того, что­бы он стал менее иди­о­том. Труд­но заста­вить его понять, что он тоже глух, слеп и нем, но не по вине злой „игры при­ро­ды“, а вслед­ствие лич­ной его без­дар­но­сти, его глу­по­сти.

Мы живем в усло­ви­ях, кото­рые тре­бу­ют, чтоб каж­дый из нас обла­дал созна­ни­ем и чув­ством ответ­ствен­но­сти за свои недо­стат­ки, за свое неве­же­ство, за мало­гра­мот­ность свою. Меня взвол­но­вал тот факт, что Вам тоже при­хо­дит­ся позна­вать пош­лость и глу­пость. Мне дума­ет­ся, что для Вас — это лиш­нее, пусть бы это оста­лось для людей „нор­маль­но­го“ зре­ния и слу­ха»[3].

Наде­юсь, что дан­ный уче­ный совет помо­жет, нако­нец, оце­нить по досто­ин­ству вели­кое гума­ни­сти­че­ское, нрав­ствен­ное и науч­ное зна­че­ние фак­тов, свя­зан­ных с рабо­той Соко­лян­ско­го — Меще­ря­ко­ва, с рабо­той подвиж­ни­ков-педа­го­гов Загор­ско­го интер­на­та, с рабо­той наших чудес­ных ребя­ток, сту­ден­тов: Сер­гея Сирот­ки­на, Ната­ши Кор­не­е­вой, Юры Лер­не­ра и Саши Суво­ро­ва. Наде­юсь, что отныне заста­ре­лые мещан­ские пред­рас­суд­ки пере­ста­нут, нако­нец, мешать это­му вели­ко­му педа­го­ги­че­ско­му и науч­но­му подви­гу.

Примечания

[1] Горь­кий А. М. Собра­ние сочи­не­ний, в 30‑ти томах. М.: Госу­дар­ствен­ное изда­тель­ство худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ры, 1955, т. 30, с. 334 – 335. (Пись­мо № 1110, фев­раль 1934).

[2] Там же, с. 271 – 272. (Пись­мо №1069, 3 янва­ря 1933. Кур­сив. — Э. И.)

[3] Там же, с. 433 – 434 (Пись­мо от 20 мар­та 1936 года. Кур­сив. — Э. И.).

Scroll to top