ФИЛОСОФИЯ И «НАУЧНОСТЬ»

Эвальд Ильенков

Вопрос, по кото­ро­му я под­ря­дил­ся сде­лать сооб­ще­ние, в общей фор­ме очень труд­но под­да­ет­ся точ­ной фор­му­ли­ров­ке уже пото­му, что такая фор­му­ли­ров­ка пред­по­ла­га­ет более или менее обще­при­ня­тое опре­де­ле­ние как фило­со­фии, так и «нау­ки» вооб­ще. Но на этот счет даже в пре­де­лах наше­го сек­то­ра вряд ли мож­но уста­но­вить сколь­ко-нибудь отчет­ли­вое еди­но­ду­шие. По этой при­чине я и не хочу начи­нать со слиш­ком жест­ких дефи­ни­ций, — ведь если дефи­ни­ции даны, то реше­ние в целом во мно­гом ими уже предопре­де­ле­но, то есть выска­за­но напе­ред в тезис­ной фор­ме. В кон­це мне поэто­му могут ска­зать — да, еже­ли исхо­дить из дан­ных дефи­ни­ций, то после­ду­ю­щее изло­же­ние резон­но. Но еже­ли кто-то с дан­ны­ми дефи­ни­ци­я­ми не согла­сен, то и все даль­ней­шее для него не будет иметь ров­но ника­кой дока­за­тель­ной силы. Я поэто­му не буду начи­нать с дефи­ни­ций, с опре­де­ле­ния того, что такое фило­со­фия и что такое науч­ность, фор­ма науч­но­сти вооб­ще.

Это не зна­чит, что у меня лич­но тут нет ника­кой пози­ции. Я думаю, что в обла­сти фило­со­фии вооб­ще нель­зя рабо­тать, не имея доста­точ­но жест­ко­го и про­ду­ман­но­го пони­ма­ния пред­ме­та фило­со­фии, не отда­вая себе отче­та в том, какое место фило­со­фия зани­ма­ет в ряду дру­гих наук, в систе­ме науч­но­го зна­ния вооб­ще, в соста­ве науч­но­го миро­воз­зре­ния, науч­но­го миро­по­ни­ма­ния. Но в этом отно­ше­нии я не вижу ника­кой воз­мож­но­сти что-либо доба­вить к тому, что гово­рил уже не раз и не два, и что все при­сут­ству­ю­щие от меня мно­го раз слы­ша­ли. Исход­ной точ­кой зре­ния, для меня бес­спор­ной, явля­ет­ся пони­ма­ние фило­со­фии как одной из наук — и ни в коем слу­чае не как осо­бой сфе­ры или фор­мы позна­ния, — как одной из обла­стей науч­но­го зна­ния, кото­рая име­ет свой стро­го очер­чен­ный пред­мет иссле­до­ва­ния и не пре­тен­ду­ет на при­ви­ле­ги­ро­ван­ное поло­же­ние в ряду дру­гих наук, не ста­ра­ет­ся пред­ста­вить себя неко­ей выс­шей муд­ро­стью, неко­ей «мета­на­у­кой», как бы эта «мета­на­у­ка» ни назы­ва­лась.

Вопрос для меня, ста­ло быть, не может фор­му­ли­ро­вать­ся как вопрос об отно­ше­нии «фило­со­фии», с одной сто­ро­ны, и «нау­ки» как тако­вой — с дру­гой. В такой фор­ме я не вижу воз­мож­но­сти ни ста­вить вопрос, ни рас­смат­ри­вать его, ибо тут с само­го нача­ла уже пред­по­ла­га­ет­ся, что фило­со­фия про­ти­во­сто­ит как нечто гото­вое, как нечто сло­жив­ше­е­ся и оформ­лен­ное, все­му осталь­но­му науч­но­му позна­нию, кото­рое мнит­ся рав­ным обра­зом как неко­то­рое куль­тур­ное обра­зо­ва­ние, с само­го нача­ла про­ти­во­сто­я­щее «фило­со­фии» и эту фило­со­фию в себя не вклю­ча­ю­щее. Нау­ка все­гда вклю­ча­ла и вклю­ча­ет в себя фило­со­фию, при­чем в каче­стве сво­е­го орга­ни­че­ско­го ком­по­нен­та, при изъ­я­тии кото­ро­го вме­сто нау­ки в соб­ствен­ном смыс­ле сло­ва перед нами оста­нет­ся не нау­ка, а труп нау­ки, иска­жен­ное и ущерб­ное пред­став­ле­ние о нау­ке и науч­но­сти. С дру­гой же сто­ро­ны и обрат­но: если в соста­ве фило­со­фии зафик­си­ро­вать толь­ко те момен­ты, кото­рые сугу­бо спе­ци­фич­ны для фило­со­фии по срав­не­нию с любой дру­гой нау­кой, то мы будем иметь в виду уже не реаль­ную фило­со­фию, а толь­ко ее труп, фан­та­зию о ней.

Поэто­му вопрос кажет­ся мне един­ствен­но резон­ным в такой более точ­ной фор­му­ли­ров­ке: речь идет не об отно­ше­нии фило­со­фии и нау­ки, а об отно­ше­нии одной нау­ки (по тра­ди­ции име­ну­е­мой «фило­со­фи­ей») к дру­гим нау­кам — будь то физи­ка или пси­хо­ло­гия, био­ло­гия или полит­эко­но­мия. Ины­ми сло­ва­ми, это вопрос не об отно­ше­нии «нау­ки» к чему-то ино­му, вне ее суще­ству­ю­ще­му, а толь­ко об отно­ше­нии нау­ки к самой себе. Поэто­му и фило­со­фия, со сво­ей сто­ро­ны, не может отно­сить­ся к «нау­ке» как к пред­ме­ту, извне ей задан­но­му и совер­шен­но не зави­си­мо­му от нее, ибо она сама и есть не что иное, как актив­ный ком­по­нент этой нау­ки, не что иное, как пред­мет, в созда­нии кото­ро­го она сама при­ни­ма­ла актив­ней­шее уча­стие, т. е. пред­мет, состав­ной частью кото­ро­го явля­ет­ся она же сама.

Это несколь­ко пара­док­саль­ное отно­ше­ние, сход­ное с пара­док­сом «мно­же­ства всех воз­мож­ных мно­жеств», — сугу­бо диа­лек­ти­че­ское, то бишь непо­сред­ствен­но про­ти­во­ре­чи­вое отно­ше­ние. По этой при­чине раз­лич­ные исто­ри­че­ские фор­мы вза­и­мо­от­но­ше­ний фило­со­фии с дру­ги­ми нау­ка­ми и при­хо­дит­ся рас­смат­ри­вать как раз­лич­ные фор­мы про­яв­ле­ния это­го имма­нент­но­го для все­го науч­но­го позна­ния про­ти­во­ре­чия, как раз­ные фор­мы внеш­не­го обна­ру­же­ния про­ти­во­ре­чия нау­ки с собою же самой. А не как про­ти­во­ре­чия меж­ду дву­мя раз­ны­ми по про­ис­хож­де­нию и по суб­стан­ции фор­ма­ми позна­ния, изна­чаль­но про­ти­во­по­став­лен­ны­ми друг дру­гу.

Фило­со­фия в этом пони­ма­нии и пред­ста­ет как само­со­зна­ние нау­ки, как само­от­чет нау­ки перед самой собой; фило­со­фия — это и есть нау­ка, созна­ю­щая себя в каче­стве нау­ки; созна­ние это может быть более или менее точ­ным, более или менее адек­ват­ным, более или менее кон­крет­ным, — но ниче­го дру­го­го, по-види­мо­му, фило­со­фия как осо­бая нау­ка в себе не содер­жит.

Сфор­му­ли­ро­ван­ное пони­ма­ние фило­со­фии как «чистой фор­мы науч­но­сти вооб­ще» доволь­но отчет­ли­во откри­стал­ли­зо­ва­лось внут­ри немец­кой клас­си­че­ской фило­со­фии от Кан­та до Геге­ля. И там же был чет­ко выяв­лен пара­докс, из него воз­ни­ка­ю­щий. Тот самый пара­докс, кото­рый в дру­гих фор­мах выра­же­ния впо­след­ствии фор­му­ли­ро­вал­ся не раз и не два.

Шел­линг фор­му­ли­ру­ет этот пара­докс таким обра­зом:

«Что такое фор­ма науч­но­сти вооб­ще и в чем она коре­нит­ся? Этот вопрос по отно­ше­нию ко всем дру­гим нау­кам дол­жен быть решен нау­ко­уче­ни­ем („нау­кой о нау­ке“). Но послед­нее само уже есть нау­ка, сле­до­ва­тель­но, пона­до­бит­ся нау­ко­уче­ние о нау­ко­уче­нии, кото­рое тоже нель­зя будет не счи­тать нау­кой, и так далее до бес­ко­неч­но­сти… Вопрос, ста­ло быть, в том, как может быть объ­яс­не­на воз­мож­ность выхо­да из это­го кру­га вви­ду его явной пороч­но­сти»[1].

Здесь, таким обра­зом, очень ост­ро было выра­же­на труд­ность, кото­рая позд­нее осо­зна­ет­ся в виде необ­хо­ди­мо­сти создать «мета­на­у­ку», «нау­ку о нау­ке», — необ­хо­ди­мо­сти, кото­рая, одна­ко, сра­зу же опять при­во­дит к про­грес­су в дур­ную бес­ко­неч­ность, т. е. к выво­ду о прин­ци­пи­аль­ной невоз­мож­но­сти дать окон­ча­тель­ный ответ на вопрос — что такое нау­ка вооб­ще и в чем отли­чие науч­но­го позна­ния от дона­уч­но­го, анти­на­уч­но­го и вооб­ще нена­уч­но­го…

Шел­линг при­шел к выво­ду, что тако­го стро­го сфор­му­ли­ро­ван­но­го кри­те­рия науч­но­сти задать нель­зя, и что един­ствен­но-воз­мож­ный выход из пороч­но­го кру­га заклю­ча­ет­ся в апел­ля­ции к неко­то­рой более высо­кой фор­ме позна­ния, неже­ли науч­ное, — к интел­лек­ту­аль­ной инту­и­ции, к твор­че­ской силе вооб­ще, кото­рая не свя­за­на уже ника­ки­ми напе­ред задан­ны­ми прин­ци­па­ми, а наобо­рот, каж­дый раз откры­ва­ет новые прин­ци­пы. Твор­че­ство — удел гения.

Извест­но, с каким сар­каз­мом ото­звал­ся об этой эли­тар­ной кон­цеп­ции позна­ния Гегель. Тезис, кото­рым он начи­на­ет свою «Фено­ме­но­ло­гию духа», — насчет сво­е­го наме­ре­ния сде­лать фило­со­фию нау­кой, — это пря­мой анти­те­зис Шел­лин­гу. Реше­ние, кото­рое наме­ча­ет Гегель, тоже доволь­но извест­но. Гегель не отвер­га­ет того фак­та, что во вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях меж­ду фило­со­фи­ей и про­чи­ми нау­ка­ми явствен­но обна­ру­жи­ва­ет­ся опи­сан­ный Кан­том и Шел­лин­гом «пороч­ный круг». Одна­ко выход из это­го кру­га Гегель видит не в созда­нии неко­ей «мета­на­у­ки», как бы послед­няя ни назы­ва­лась, а в кри­ти­че­ском пре­об­ра­зо­ва­нии всей систе­мы налич­ных пред­став­ле­ний нау­ки в целом о себе самой, в кри­ти­че­ском пре­об­ра­зо­ва­нии Логи­ки как нау­ки.

Пози­ция Геге­ля осно­вы­ва­ет­ся — в отли­чие от шел­лин­гов­ской — на сугу­бо, так ска­зать, демо­кра­ти­че­ском прин­ци­пе. А имен­но, фило­со­фия не име­ет пра­ва при­сва­и­вать себе ника­ких при­ви­ле­гий, и обя­за­на стро­жай­шим обра­зом соблю­дать все те пра­ви­ла, кото­рые она же сама и фор­му­ли­ру­ет в каче­стве пра­вил науч­но­го мыш­ле­ния вооб­ще. Отсю­да и харак­тер­ней­ший для Геге­ля при­ем в кри­ти­ке сво­их пред­ше­ствен­ни­ков — Кан­та, Фих­те и Шел­лин­га. Гегель каж­дый раз ули­ча­ет их в том, что они пока­зы­ва­ют пло­хой при­мер сле­до­ва­ния тем самым пра­ви­лам мыш­ле­ния, кото­рые они обос­но­вы­ва­ют в каче­стве все­об­щих нор­ма­ти­вов мыш­ле­ния вооб­ще, в каче­стве непре­ре­ка­е­мых пра­вил «науч­но­сти», как тако­вой.

Соглас­но Геге­лю, «мыш­ле­ние о мыш­ле­нии» (т. е. логи­ка как нау­ка) долж­но про­те­кать по тем же самым пра­ви­лам, что и мыш­ле­ние о любом дру­гом пред­ме­те.

Раз­ви­вая свою пози­цию далее, Гегель и пока­зы­ва­ет, что иско­мый выход из пороч­но­го кру­га, кото­рый тут полу­ча­ет­ся, если под­хо­дить к делу чисто фор­маль­но, про­ис­хо­дит в исто­рии науч­но­го позна­ния посто­ян­но, и при­том не за счет выхо­да за пре­де­лы фор­мы науч­но­сти, а за счет совер­шен­ство­ва­ния самой этой фор­мы и созна­ния этой фор­мы, кото­рое как раз в фило­со­фии спе­ци­аль­но и дости­га­ет­ся.

В этом смыс­ле Гегель и пока­зы­ва­ет, что каж­дая вновь воз­ни­ка­ю­щая фило­соф­ская систе­ма как раз и игра­ет по отно­ше­нию к сво­ей пред­ше­ствен­ни­це роль «мета­на­у­ки», роль «мета­фи­ло­со­фии», посколь­ку она и может срав­ни­вать свои соб­ствен­ные вче­раш­ние пред­став­ле­ния о науч­ном мыш­ле­нии — с сего­дняш­ним опы­том их реа­ли­за­ции в дей­стви­тель­ном позна­нии.

Круг, оста­ю­щий­ся «пороч­ным» до тех пор, пока к вопро­су под­хо­дят чисто фор­маль­но, пере­ста­ет быть пороч­ным сра­зу же, как толь­ко вопрос пере­но­сит­ся на поч­ву исто­рии раз­ви­тия позна­ния. Тут полу­ча­ет­ся не фор­ма кру­га, все вре­мя воз­вра­ща­ю­ще­го­ся к тому же само­му, а ско­рее фор­ма спи­ра­ли, кото­рая виток за вит­ком рас­ши­ря­ет сама себя. В этом про­цес­се само­раз­ви­тия Гегель и усмат­ри­ва­ет ту самую «фор­му», кото­рую толь­ко и мож­но счи­тать «абсо­лют­ной фор­мой» науч­но­сти вооб­ще. Сооб­раз­но этой схе­ме каж­дая конеч­ная фор­ма­ция мыш­ле­ния (в том чис­ле каж­дая отдель­ная тео­рия) сама в себе, внут­ри себя, содер­жит свое соб­ствен­ное отри­ца­ние, свою гра­ни­цу, а ста­ло быть, и необ­хо­ди­мость выхо­да за эту гра­ни­цу. Поэто­му-то под­лин­ная пре­ем­ствен­ность в чере­до­ва­нии тео­ре­ти­че­ских систем и осу­ществ­ля­ет­ся вовсе не за счет чисто дедук­тив­но­го раз­ви­тия ста­рых прин­ци­пов, а толь­ко за счет их отри­ца­ния, за счет пока­за той огра­ни­чен­но­сти этих прин­ци­пов, кото­рая ранее не осо­зна­ва­лась.

Ины­ми сло­ва­ми, фило­со­фия ока­зы­ва­ет­ся спо­соб­ной кри­ти­че­ски отно­сить­ся к самой себе лишь постоль­ку и ров­но постоль­ку, посколь­ку она смот­рит на себя, на свои кон­струк­ции, как бы со сто­ро­ны, как на что-то «дру­гое», как на посто­рон­нее, — постоль­ку, посколь­ку она видит сама себя в сво­их «отчуж­де­ни­ях».

И эти­ми «отчуж­де­ни­я­ми», по Геге­лю, явля­ют­ся как раз дру­гие нау­ки, — та же мате­ма­ти­ка, та же физи­ка или био­ло­гия, та же исто­рия, — и при­том исто­рия не толь­ко запе­чат­лен­ная в трак­та­тах, но и реаль­ная исто­рия собы­тий. Так, напри­мер, Гегель рас­смат­ри­ва­ет все собы­тия Вели­кой Фран­цуз­ской рево­лю­ции как про­цесс прак­ти­че­ской реа­ли­за­ции фило­соф­ских идей Про­све­ще­ния.

Таким обра­зом, геге­лев­ская пози­ция обя­зы­ва­ет смот­реть на все дру­гие нау­ки (и шире — на все фор­мы чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти) как на акты реа­ли­за­ции вче­раш­ней фило­со­фии.

Поэто­му-то акту­аль­ное, налич­ное состо­я­ние дру­гих наук и демон­стри­ру­ет фило­со­фии ее соб­ствен­ный вче­раш­ний день, осве­щая его не толь­ко со сто­ро­ны плю­сов, но и со сто­ро­ны тех мину­сов, кото­рые она вче­ра сама в себе не заме­ча­ла. Поэто­му-то кри­ти­че­ское отно­ше­ние фило­со­фии к дру­гим нау­кам — это и есть ее кри­ти­че­ское отно­ше­ние к сво­е­му соб­ствен­но­му вче­раш­не­му дню, к себе самой. С дру­гой же сто­ро­ны, фило­со­фия не может отно­сить­ся кри­ти­че­ски к себе самой до тех пор, пока она не будет прак­ти­че­ски реа­ли­зо­ва­на в виде мыш­ле­ния «о дру­гом», а не о себе самом, — пока не совер­шит­ся акта отчуж­де­ния фило­со­фии, пока фило­со­фия не высту­пит в свое «ино­бы­тие», то есть в виде «дру­гой» нау­ки — в виде мате­ма­ти­ки или химии, в виде био­ло­гии или полит­эко­но­мии.

Когда Гегель рас­смат­ри­ва­ет любую дру­гую нау­ку как «при­клад­ную логи­ку», как прак­ти­че­ски реа­ли­зо­ван­ную логи­че­скую схе­му, он этот взгляд и про­во­дит, заме­чая каж­дый раз, что налич­ное, акту­аль­но дан­ное состо­я­ние дру­гих наук есть не что иное, как прак­ти­че­ски реа­ли­зо­ван­ная вче­раш­няя фило­со­фия, вче­раш­няя Логи­ка, вче­раш­няя фаза раз­ви­тия само­со­зна­ния нау­ки. Имен­но «само­со­зна­ния», т. е. той сово­куп­но­сти прин­ци­пов мыш­ле­ния, кото­рой все дру­гие уче­ные сле­ду­ют вполне созна­тель­но, отда­вая себе в них пол­ный отчет. А этот само­от­чет уче­ные все­гда осу­ществ­ля­ют в поня­ти­ях, так или ина­че заим­ство­ван­ных ими из фило­со­фии.

При всех пре­уве­ли­че­ни­ях, свя­зан­ных с геге­лев­ским абсо­лют­ным иде­а­лиз­мом, эта схе­ма пред­став­ля­ет­ся все же гораз­до более адек­ват­ной фак­ти­че­ско­му поло­же­нию вещей, неже­ли поляр­но обрат­ная ей пози­ти­вист­ская схе­ма, соглас­но кото­рой фило­со­фия явля­ет­ся «науч­ной» ров­но постоль­ку, посколь­ку она пред­став­ля­ет собою попро­сту некри­ти­че­ски обоб­щен­ное опи­са­ние совре­мен­ной ей нау­ки, ее резуль­та­тов и мето­дов, коим созна­тель­но сле­ду­ют уче­ные. Под­чер­ки­ваю это созна­тель­но сле­ду­ют, созна­тель­но руко­вод­ству­ют­ся, ибо уче­ный сплошь и рядом мыс­лит как раз вопре­ки тем пра­ви­лам, кото­рые он созна­тель­но испо­ве­ду­ет.

Для Геге­ля Логи­ка ока­зы­ва­ет­ся «абсо­лют­ной нау­кой», или нау­кой без даль­ней­ших опре­де­ле­ний, чистой фор­мой науч­но­сти, чистой схе­мой науч­но­го мыш­ле­ния вооб­ще. Раз­вер­ну­тая тео­рия Логи­ки и есть, по Геге­лю, един­ствен­но воз­мож­ный кон­крет­но раз­вер­ну­тый ответ на вопрос — что такое нау­ка вооб­ще, нау­ка как тако­вая, Wissenschaft als solche, «в‑се­бе-и-для-себя», — нау­ка, зна­ю­щая себя как нау­ка, нау­ка, достиг­шая сту­пе­ни само­со­зна­ния, само­по­ни­ма­ния, — нау­ка, уме­ю­щая смот­реть на самое себя как бы со сто­ро­ны, и пото­му уме­ю­щая кри­ти­че­ски оце­ни­вать свои соб­ствен­ные дей­ствия с точ­ки зре­ния неко­то­рых эта­лон­ных образ­цов, резю­ми­ро­ван­ных в Логи­ке.

Гегель доста­точ­но ясно понял, что такую роль и функ­цию Логи­ка может испол­нять в ходе науч­но­го позна­ния в целом, в раз­ви­тии нау­ки в целом, в том един­ствен­ном слу­чае, если она по сво­е­му суще­ству и содер­жа­нию будет ничем иным, как кри­ти­че­ски резю­ми­ро­ван­ной исто­ри­ей позна­ния.

Рас­смот­рен­ная в этом зер­ка­ле, в зер­ка­ле исто­рии позна­ния, Нау­ка вооб­ще вряд ли может быть опре­де­ле­на ина­че, как поды­то­жен­ный, как све­ден­ный в доступ­ную обо­зре­нию инди­ви­да фор­му, исто­ри­че­ски про­де­лан­ный чело­ве­че­ством опыт овла­де­ния внеш­ним миром и сво­и­ми соб­ствен­ны­ми (исто­ри­че­ски раз­ви­ва­ю­щи­ми­ся) отно­ше­ни­я­ми. Я не думаю, что воз­мож­на более общая и крат­кая дефи­ни­ция Нау­ки и Науч­но­сти, — дефи­ни­ция, кото­рая мог­ла бы слу­жить кри­те­ри­ем отне­се­ния тех или иных зна­ний к «науч­ным» и отлу­че­ния дру­гих зна­ний от Нау­ки.

На это, конеч­но, могут заме­тить, что и Биб­лия, и древ­не­гре­че­ский эпос тоже были по сво­е­му содер­жа­нию тем же «поды­то­жен­ным», све­ден­ным в лег­ко обо­зри­мую фор­му, опы­том чело­ве­че­ства, уро­ком пред­ва­ри­тель­но про­жи­той жиз­ни. Согла­сен, и эти фор­мы зна­ния тоже попа­да­ют в рам­ки дан­ной дефи­ни­ции.

Тем не менее я на этом опре­де­ле­нии буду наста­и­вать, счи­тая, что любая попыт­ка дать более жест­кое опре­де­ле­ние, ука­зать на тот кате­го­ри­че­ский при­знак, на осно­ва­нии кото­ро­го мож­но было бы без­апел­ля­ци­он­но судить о при­над­леж­но­сти или непри­над­леж­но­сти тех или иных зна­ний к «науч­ным», была бы не толь­ко излиш­ним, но и очень опас­ным педан­тиз­мом.

Совсем не слу­чай­но Джон Бер­нал, осно­во­по­лож­ник «нау­ки о нау­ке», счел вооб­ще, в прин­ци­пе невоз­мож­ным стро­го опре­де­лить тер­мин «Нау­ка», отве­тить на вопрос «что такое Нау­ка»[2]. Пози­ция Бер­на­ла в этом вопро­се тоже осно­вы­ва­ет­ся на печаль­ном опы­те попы­ток задать такой жест­кий при­знак, соглас­но кото­ро­му ста­ло бы воз­мож­ным раз и навсе­гда сор­ти­ро­вать зна­ния на «науч­ные» и «нена­уч­ные», вклю­чая в раз­ряд послед­них дона­уч­ные и анти­на­уч­ные. Бер­нал слиш­ком хоро­шо пони­ма­ет, что в соста­ве так назы­ва­е­мой «совре­мен­ной нау­ки» име­ет­ся и изряд­ная доза чисто мифо­ло­ги­че­ских пред­став­ле­ний, исто­ри­че­ски неиз­беж­ных иллю­зий, и при­том таких, кото­рые по фор­ме сво­е­го выра­же­ния абсо­лют­но ничем не отли­ча­ют­ся от экс­пе­ри­мен­таль­но-прак­ти­че­ски про­ве­рен­ных объ­ек­тив­ных истин.

Ниче­го не поде­ла­ешь, и совре­мен­ная нау­ка, несмот­ря на все свои успе­хи и дости­же­ния, тоже име­ет пото­лок, гра­ни­цу, за кото­рой она уже не име­ет воз­мож­но­сти стро­го, раз и навсе­гда, раз­ли­чить, где кон­ча­ет­ся объ­ек­тив­ная исти­на, и где начи­на­ет­ся гипо­те­за, кото­рая зав­тра ока­жет­ся чистым мифом.

Бер­нал, по-види­мо­му, учи­ты­ва­ет и тот трез­вый урок, кото­рый мож­но сде­лать из попы­ток новей­ше­го пози­ти­виз­ма задать «нау­ке» такой фор­маль­ный кри­те­рий «науч­но­сти», кото­рый поз­во­лял бы раз и навсе­гда отде­лить «агн­цев от коз­лищ», то есть сфор­му­ли­ро­вать жест­кие пра­ви­ла про­це­ду­ры, соблю­де­ние кото­рой отсе­ка­ло бы и эли­ми­ни­ро­ва­ло из нау­ки мифо­ло­ги­че­ский, мета­фи­зи­че­ский и спе­ку­ля­тив­ный эле­мент, все допу­ще­ния, не могу­щие быть стро­го про­ве­рен­ны­ми и дока­зан­ны­ми. Хоро­шо извест­но, и даже при­зна­но лиде­ра­ми нео­по­зи­ти­виз­ма, что попыт­ки стро­го сфор­му­ли­ро­вать пра­ви­ла про­це­ду­ры «вери­фи­ка­ции» потер­пе­ли неуда­чу. Не менее пока­за­тель­на исто­рия попы­ток заме­нить прин­цип «вери­фи­ка­ции» более смяг­чен­ным вари­ан­том — прин­ци­пом «фаль­си­фи­ка­ции», — пред­при­ня­тых Поппе­ром. Сфор­му­ли­ро­вав этот прин­цип вна­ча­ле доволь­но жест­ко, то есть согла­сив­шись счи­тать «науч­ны­ми» толь­ко те пред­став­ле­ния, кото­рые в прин­ци­пе под­да­ют­ся экс­пе­ри­мен­таль­но-тео­ре­ти­че­ско­му опро­вер­же­нию, он очень быст­ро убе­дил­ся, что в такой кате­го­ри­че­ской фор­ме этот прин­цип может пове­сти к не менее опас­ным послед­стви­ям, чем прин­цип «вери­фи­ка­ции», и пото­му тре­бу­ет мас­сы ого­во­рок, огра­ни­че­ний, уточ­не­ний. В послед­ней сво­ей вер­сии — в вер­сии уче­ни­ка Поппе­ра Лака­то­са — этот новый, «утон­чен­ный» или «смяг­чен­ный» фаль­си­фи­ка­ци­о­низм в ито­ге ста­но­вит­ся настоль­ко либе­раль­ным, что от пер­во­на­чаль­ной затеи Поппе­ра мало что оста­ет­ся. Кри­те­рии «науч­но­сти» ста­но­вят­ся настоль­ко неопре­де­лен­ны­ми, что их суть в кон­це кон­цов сво­дит­ся к ряду запо­ве­дей чисто мораль­но­го свой­ства и утра­чи­ва­ет харак­тер логи­че­ских нор­ма­ти­вов. В самом деле, поды­то­жи­вая свое иссле­до­ва­ние прин­ци­па «фаль­си­фи­ка­ции», Лака­тос по суще­ству зачер­ки­ва­ет все пре­тен­зии поппе­ров­ской затеи. В ито­ге его иссле­до­ва­ния ока­зы­ва­ет­ся, что в прин­ци­пе нет и не может быть даже помыс­ле­но тако­го «реша­ю­ще­го отри­ца­тель­но­го экс­пе­ри­мен­та», кото­рый был бы пра­во­мо­чен навсе­гда осу­дить какую бы то ни было тео­рию как «нена­уч­ную». По суще­ству, Лака­тос при­хо­дит к выво­ду, что роль тако­го «реша­ю­ще­го отри­ца­тель­но­го экс­пе­ри­мен­та» пра­во­моч­на играть толь­ко вся исто­рия позна­ния, взя­тая не толь­ко ретро­спек­тив­но, но и в ее необо­зри­мой пер­спек­ти­ве.

Отсю­да и выво­ды, — я их про­ци­ти­рую, настоль­ко они крас­но­ре­чи­вы:

Во-пер­вых, Лака­тос счи­та­ет недо­пу­сти­мым и опас­ным вооб­ще при­ме­нять прин­цип «фаль­си­фи­ка­ции» к отдель­ной тео­рии. Как он гово­рит:

«Утон­чен­ный фаль­си­фи­ка­ци­о­низм меня­ет про­бле­му оцен­ки тео­рий на про­бле­му оцен­ки серии (после­до­ва­тель­но­сти) тео­рий. Не тео­рия в изо­ля­ции, но серия тео­рий может назы­вать­ся „науч­ной“ или „нена­уч­ной“. При­ла­гать тер­мин „науч­ная“ к еди­нич­ной тео­рии нель­зя…»[3].

Далее, Лака­тос согла­ша­ет­ся счи­тать ту или иную тео­рию «фаль­си­фи­ци­ро­ван­ной» толь­ко в том слу­чае, если нали­цо име­ет­ся дру­гая тео­рия, пре­вос­хо­дя­щая дан­ную по сте­пе­ни ее «эври­сти­че­ской силы», по сте­пе­ни ее «пло­до­твор­но­сти», по сте­пе­ни ее спо­соб­но­сти пред­ска­зы­вать новые экс­пе­ри­мен­таль­ные фак­ты. «Не может быть фаль­си­фи­ка­ции преж­де, чем воз­ник­нет луч­шая тео­рия»[4].

Далее. Посколь­ку Лака­тос выдви­га­ет кри­те­рий «пло­до­твор­но­сти», он сни­ма­ет с тео­рии даже такое огра­ни­че­ние, как логи­че­ская про­ти­во­ре­чи­вость, и в этом смыс­ле гораз­до бли­же под­хо­дит к диа­лек­ти­ке, неже­ли марк­сист И. С. Нар­ский. По Лака­то­су, нали­чие «про­ти­во­ре­чий» в соста­ве тео­рии еще не может слу­жить дово­дом к ее отвер­же­нию, осно­ва­ни­ем «фаль­си­фи­ка­ции». Лака­тос при­зы­ва­ет нау­ку быть тер­пи­мой — тер­пи­мой настоль­ко, что­бы допус­кать про­гресс. «Эта сте­пень тер­пи­мо­сти, — пишет Лака­тос, — дела­ет для нас доз­во­лен­ным про­гресс даже на про­ти­во­ре­чи­вых осно­ва­ни­ях. Сдви­ги про­блем могут тогда быть про­грес­сив­ны­ми, несмот­ря на про­ти­во­ре­чия…»[5]. В каче­стве при­ме­ра такой — содер­жа­щей в сво­их фун­да­мен­таль­ных осно­ва­ни­ях про­ти­во­ре­чие — науч­ной тео­рии Лака­тос при­во­дит кван­то­вую меха­ни­ку Бора с ее прин­ци­пом допол­ни­тель­но­сти, пока­зы­вая, что стро­го мыс­ля­щий и после­до­ва­тель­ный дог­ма­ти­че­ский фаль­си­фи­ка­ци­о­нист обя­зан был бы объ­явить эту тео­рию анти­на­уч­ной. Еще мень­ше осно­ва­ний для фаль­си­фи­ка­ции пред­став­ля­ет, по Лака­то­су, стро­го уста­нов­лен­ное про­ти­во­ре­чие меж­ду новой гипо­те­зой и всей сум­мой до сих пор накоп­лен­ных нау­кой утвер­жде­ний. По Лака­то­су, и тут надо про­яв­лять тер­пи­мость, осто­рож­ность, дабы не загу­бить в заро­ды­ше такую иссле­до­ва­тель­скую про­грам­му, кото­рая дока­жет свою эври­сти­че­скую силу толь­ко зав­тра…

Общий вывод, к кото­ро­му при­хо­дит Лака­тос, сво­дит­ся к тому, что нау­ка все­гда была, есть и будет про­ду­том «гения», руко­во­ди­мо­го исклю­чи­тель­но «твор­че­ским вооб­ра­же­ни­ем», кото­рое в кон­це кон­цов не свя­за­но ника­ки­ми сколь угод­но изощ­рен­но сфор­му­ли­ро­ван­ны­ми пра­ви­ла­ми «раци­о­наль­но­сти».

«И если гений при­хо­дит к реше­нию заме­нить („про­грес­сив­но“) самую неопро­вер­га­е­мую и под­твер­жден­ную тео­рию, к кото­рой он, по-види­мо­му, пита­ет отвра­ще­ние по фило­соф­ским, эсте­ти­че­ским или лич­ным моти­вам (при­чи­нам), то все­го ему хоро­ше­го. Если две коман­ды, пре­сле­дуя цели сопер­ни­ча­ю­щих иссле­до­ва­тель­ских про­грамм, сорев­ну­ют­ся, то одна из них, — бла­го­да­ря боль­ше­му твор­че­ско­му талан­ту, — долж­на, веро­ят­но, пре­успе­вать, если толь­ко бог не нака­жет ее мак­си­маль­ным недо­стат­ком эмпи­ри­че­ско­го успе­ха.

Направ­ле­ние нау­ки обу­слов­ли­ва­ет­ся, глав­ным обра­зом, твор­че­ским вооб­ра­же­ни­ем чело­ве­ка, а не миром фак­тов, кото­рый нас окру­жа­ет. Твор­че­ское вооб­ра­же­ние, веро­ят­но, долж­но нахо­дить под­твер­жда­ю­щи­е­ся неиз­вест­ные дан­ные даже для боль­шин­ства „абсурд­ных“ про­грамм, если эти поис­ки удо­вле­тво­ри­тель­но дове­де­ны до кон­ца… (Нью­то­нов­ская тео­рия тяго­те­ния.)

Уче­ные при­ду­мы­ва­ют фан­та­зии, а затем про­во­дят в выс­шей сте­пе­ни селек­тив­ную охо­ту за новы­ми фак­та­ми, кото­рые согла­су­ют­ся с эти­ми фан­та­зи­я­ми»[6].

Вся эта кон­цеп­ция пред­став­ля­ет собою, по-види­мо­му, боль­шой и зна­чи­тель­ный шаг впе­ред по срав­не­нию с пре­тен­ци­оз­ны­ми уста­нов­ка­ми клас­си­че­ско­го нео­по­зи­ти­виз­ма на созда­ние так назы­ва­е­мой «логи­ки совре­мен­ной нау­ки», пони­ма­е­мой как сово­куп­ность жест­ко сфор­му­ли­ро­ван­ных «пра­вил», соблю­де­ние кото­рых авто­ма­ти­че­ски обес­пе­чи­ва­ет «науч­ность» утвер­жде­ний и тео­ре­ти­че­ских кон­цеп­ций, а несо­блю­де­ние — столь же авто­ма­ти­че­ски вле­чет за собой пре­зри­тель­ную ква­ли­фи­ка­цию как «нена­уч­ных».

Фило­со­фию пози­ция Лака­то­са ори­ен­ти­ру­ет на роль снис­хо­ди­тель­но-либе­раль­но­го наблю­да­те­ля, пони­ма­ю­ще­го, что «пути нау­ки неис­по­ве­ди­мы», и пото­му зара­нее гото­во­го про­стить «гению твор­че­ско­го вооб­ра­же­ния» любое — самое гру­бей­шее — пре­ступ­ле­ние про­тив логи­че­ско­го кодек­са…

(Ту же самую, по суще­ству, пози­цию с тро­га­тель­ной непо­сред­ствен­но­стью фор­му­ли­ру­ет А. А. Зино­вьев:

«… Иде­аль­но логи­зи­ро­ван­ная нау­ка есть уто­пия. Незна­ние, игно­ри­ро­ва­ние и даже пред­на­ме­рен­ное нару­ше­ние логи­че­ских норм в реаль­ной исто­рии нау­ки часто явля­ет­ся совер­шен­но необ­хо­ди­мым соци­аль­но-пси­хо­ло­ги­че­ским усло­ви­ем тех мута­ций в нау­ке, без кото­рых невоз­мо­жен ее про­гресс…»[7].)

Мне кажет­ся, труд­но более жесто­ко и бес­по­щад­но раз­вен­чать пре­тен­зии на созда­ние систе­мы «пра­вил для руко­вод­ства ума», кото­рая авто­ма­ти­че­ски обес­пе­чи­ва­ла бы «науч­ность» позна­ния или хотя бы зад­ним чис­лом поз­во­ля­ла отли­чить науч­ность от нена­уч­но­сти…

* * *

Все, что фило­со­фия (я имею тут в виду любую еди­нич­ную фило­соф­скую систе­му) гово­рит о нау­ке и о науч­но­сти, она авто­ма­ти­че­ски выска­зы­ва­ет и о самой себе. И наобо­рот, все, что она гово­рит о себе, сра­зу же при­ни­ма­ет харак­тер все­об­щих, т. е. логи­че­ских, поло­же­ний, отно­ся­щих­ся к любой дру­гой нау­ке. Эта осо­бен­ность фило­со­фии как нау­ки, отли­ча­ю­щая ее от химии или физи­ки, от био­ло­гии или полит­эко­но­мии, вовсе не зави­сит от наме­ре­ний ее отдель­ных пред­ста­ви­те­лей, а про­ис­те­ка­ет из того осо­бо­го места и роли, кото­рую фило­со­фия игра­ет в систе­ме раз­де­ле­ния тру­да внут­ри нау­ки в целом, внут­ри сово­куп­но­сти всех науч­ных дис­ци­плин.

Эту осо­бую роль и функ­цию фило­со­фии мож­но понять сколь­ко-нибудь раци­о­наль­но при одном един­ствен­ном, как мне кажет­ся, усло­вии — при усло­вии тол­ко­ва­ния фило­со­фии как нау­ки, име­ю­щей сво­им спе­ци­аль­ным пред­ме­том мыш­ле­ние, и при­том мыш­ле­ние в том его пони­ма­нии, кото­рое вызре­ва­ло в рус­ле одной — и имен­но диа­лек­ти­че­ской — тра­ди­ции, линии раз­ви­тия. Той линии, кото­рая доста­точ­но чет­ко обри­со­ва­на име­на­ми Декар­та и Спи­но­зы, Лейб­ни­ца и Кан­та, Геге­ля и Фей­ер­ба­ха. Я имею в виду, разу­ме­ет­ся, толь­ко узло­вые точ­ки на этой линии. Эта тра­ди­ция в раз­ви­тии фило­со­фии как нау­ки все­гда очень отчет­ли­во осо­зна­ва­ла свою линию пре­ем­ствен­но­сти, т. е. то обсто­я­тель­ство, что ука­зан­ные систе­мы и их авто­ры при всех раз­ли­чи­ях в интер­пре­та­ции пред­ме­та сво­их раз­мыш­ле­ний пре­крас­но пони­ма­ли, что они име­ют дело с одним и тем же пред­ме­том, хотя бы фор­маль­но дефи­ни­ции пред­ме­та в этих систе­мах и рас­хо­ди­лись друг с дру­гом весь­ма дале­ко.

Поэто­му, как мне кажет­ся, мож­но доволь­но чет­ко сфор­му­ли­ро­вать и кри­те­рий при­над­леж­но­сти или непри­над­леж­но­сти тех или иных фило­соф­ских постро­е­ний к кате­го­рии «науч­ных», — толь­ко этот кри­те­рий будет иметь не фор­маль­но-ана­ли­ти­че­ский, а по суще­ству исто­ри­че­ский харак­тер. При­над­леж­ность к нау­ке и при­над­леж­ность к той исто­ри­че­ской тра­ди­ции, кото­рая в тече­ние веков дока­за­ла свою пло­до­твор­ность, или, выра­жа­ясь по-мод­но­му, по-лака­то­сов­ски, свою «эври­сти­че­скую силу», — это одно и то же. По отно­ше­нию к физи­ке тот же Лака­тос при­ни­ма­ет ана­ло­гич­ный кри­те­рий как нечто само собою разу­ме­ю­ще­е­ся, пони­мая, что толь­ко исто­рия, и никак не фор­маль­но-логи­че­ские кри­те­рии, спо­соб­на высту­пать тут как сколь­ко-нибудь ком­пе­тент­ный судия, как тот сепа­ра­тор, кото­рый лишь и может объ­ек­тив­но отсор­ти­ро­вать пло­до­твор­ные иссле­до­ва­тель­ские про­грам­мы — от непло­до­твор­ных. Лака­тос пыта­ет­ся дать свою «раци­о­наль­ную рекон­струк­цию» исто­рии физи­ки, и эта рекон­струк­ция сра­зу же обна­ру­жи­ва­ет линию оче­вид­ной «непре­рыв­но­сти», линию, кото­рая тянет­ся от Гали­лея и Нью­то­на — к Макс­вел­лу и Фара­дею, и далее — к Эйн­штей­ну и Бору. Разу­ме­ет­ся, и тут ука­за­ны толь­ко узло­вые точ­ки, обо­зна­ча­ю­щие дис­крет­ные момен­ты этой непре­рыв­но­сти.

В ука­зан­ной «непре­рыв­но­сти» Лака­тос и видит един­ствен­но воз­мож­ный выход из тупи­ка пол­но­го скеп­си­са, т. е. пол­ной капи­ту­ля­ции попы­ток дать сколь­ко-нибудь отчет­ли­вый кри­те­рий науч­но­сти налич­ных тео­рий, налич­ных иссле­до­ва­тель­ских про­грамм, сорев­ну­ю­щих­ся меж­ду собою «науч­ных команд», как он шут­ли­во выра­жа­ет­ся. Тео­рия (или иссле­до­ва­тель­ская про­грам­ма) име­ет шанс быть при­знан­ной в каче­стве «науч­ной» лишь постоль­ку и в той мере, в какой она спо­соб­на дока­зать, что она по суще­ству пре­вос­хо­дит свою пря­мую пред­ше­ствен­ни­цу. Тео­рия, кото­рая неспо­соб­на пока­зать свою родо­слов­ную, не име­ет и ника­ких шан­сов вклю­чить­ся в обще­ис­то­ри­че­ское раз­ви­тие нау­ки. С этим неле­по спо­рить, это, по-види­мо­му, про­сто факт.

Если взгля­нуть с этой точ­ки зре­ния на фило­со­фию, то здесь фак­ти­че­ски оче­вид­но, что един­ствен­ной лини­ей раз­ви­тия, кото­рая может зад­ним чис­лом чет­ко обри­со­вать свою непре­рыв­ную родо­слов­ную, ока­зы­ва­ет­ся диа­лек­ти­ко-мате­ри­а­ли­сти­че­ская тра­ди­ция, кри­ти­че­ски усва­и­ва­ю­щая наи­бо­лее важ­ные уро­ки сво­ей соб­ствен­ной исто­рии, сво­е­го соб­ствен­но­го про­шло­го. И та точ­ка зре­ния, к кото­рой в ито­ге при­хо­дит Лака­тос, по суще­ству озна­ча­ет одно­вре­мен­но и кате­го­ри­че­ский смерт­ный при­го­вор его соб­ствен­ной фило­соф­ско-тео­ре­ти­че­ской кон­цеп­ции. В самом деле, вся та «родо­слов­ная», кото­рую он может ука­зать для сво­ей кон­цеп­ции, сво­дит­ся к одно­му лишь Поппе­ру и его бли­жай­шим пред­ше­ствен­ни­кам, кото­рых Поппер непо­сред­ствен­но опро­вер­гал, пыта­ясь заме­нить дог­ма­ти­че­ский прин­цип «вери­фи­ка­ции» — столь же дог­ма­ти­че­ским прин­ци­пом «фаль­си­фи­ка­ции».

Поэто­му, поль­зу­ясь его же соб­ствен­ным выра­же­ни­ем, кон­цеп­ция «утон­чен­но­го фаль­си­фи­ка­ци­о­низ­ма» ока­зы­ва­ет­ся «при­ви­той» исклю­чи­тель­но к той самой вет­ке дере­ва позна­ния, кото­рую сама же эта кон­цеп­ция объ­яв­ля­ет гни­лой и нежиз­не­спо­соб­ной.

Одна­ко очень пока­за­тель­ным и симп­то­ма­тич­ным явля­ет­ся тот факт, что поппе­ров­ско-лака­то­сов­ская кон­цеп­ция «науч­но­сти» в кон­це кон­цов уви­де­ла кри­те­рий науч­но­сти преж­де все­го в при­над­леж­но­сти к опре­де­лен­ной линии пре­ем­ствен­но­сти, при­том пре­ем­ствен­но­сти, кото­рая в исто­рии любой нау­ки осу­ществ­ля­ет­ся путем кон­струк­тив­ной кри­ти­ки достиг­ну­то­го дан­ной нау­кой состо­я­ния. Околь­ным путем этот взгляд воз­вра­ща­ет нас к ста­рой — и глу­бо­ко спра­вед­ли­вой — геге­лев­ской идее насчет раз­ви­тия через «отри­ца­ние», но отри­ца­ние не «зряш­ное», а кон­струк­тив­ное, т. е. асси­ми­ли­ру­ю­щее всё дей­стви­тель­но достиг­ну­тое опро­вер­га­е­мой тео­ри­ей содер­жа­ние.

Весь­ма небезын­те­рес­ным явля­ет­ся и вывод Лака­то­са о том, что часто воз­ник­но­ве­ние «про­грес­сив­ной иссле­до­ва­тель­ской про­грам­мы» осу­ществ­ля­ет­ся путем «при­вив­ки» к налич­ной тео­рии пря­мо про­ти­во­ре­ча­ще­го этой тео­рии прин­ци­па, — ины­ми сло­ва­ми, что линия пре­ем­ствен­но­сти («непре­рыв­ность» в чере­до­ва­нии иссле­до­ва­тель­ских про­грамм) пря­мо и непо­сред­ствен­но обес­пе­чи­ва­ет­ся — как зве­ном — пря­мым логи­че­ским про­ти­во­ре­чи­ем.

Это зна­чит, что воз­ник­но­ве­ние про­ти­во­ре­чия в соста­ве налич­но­го тео­ре­ти­че­ско­го зна­ния явля­ет­ся не толь­ко и не столь­ко «деструк­тив­ным» фено­ме­ном, как это выхо­дит у упря­мых пред­ста­ви­те­лей нео­по­зи­ти­виз­ма, — сколь­ко необ­хо­ди­мой фор­мой про­грес­са науч­но­го зна­ния. Лака­тос, прав­да, не рис­ку­ет обоб­щать свое наблю­де­ние до сте­пе­ни логи­че­ско­го нор­ма­ти­ва, — он про­сто согла­ша­ет­ся при­знать, что «быва­ет и так» и что, поэто­му, надо быть «тер­пи­мым» перед лицом подоб­ных фено­ме­нов, а не выка­зы­вать по отно­ше­нию к ним дог­ма­ти­че­скую нетер­пи­мость. Это уже хоро­шо, хотя диа­лек­ти­че­ская логи­ка дав­ным-дав­но пока­за­ла, что имен­но про­ти­во­ре­чие в соста­ве налич­но­го тео­ре­ти­че­ско­го зна­ния обо­зна­ча­ет «точ­ку роста» дан­ной нау­ки, дан­ной обла­сти позна­ния, а там, где про­ти­во­ре­чия нет, там, где оно зама­за­но, замас­ки­ро­ва­но с помо­щью «линг­ви­сти­че­ской лов­ко­сти», там раз­ви­тия нау­ки вооб­ще не про­ис­хо­дит, а совер­ша­ет­ся лишь дог­ма­ти­че­ское пере­же­вы­ва­ние ста­рых, уже достиг­ну­тых, уже заво­е­ван­ных истин…

Извест­ное при­бли­же­ние к это­му пони­ма­нию у Лака­то­са наме­ча­ет­ся. Но он тут же пятит­ся от это­го выво­да назад, посколь­ку акси­о­мы нео­по­зи­ти­вист­ской логи­ки дер­жат его еще очень креп­ко, и «стрем­ле­ние к непро­ти­во­ре­чи­во­сти» — при всех ого­вор­ках — он счи­та­ет един­ствен­но надеж­ным фор­маль­ным при­зна­ком «науч­но­сти» (как и И. С. Нар­ский), и пото­му счи­та­ет Геге­ля осно­во­по­лож­ни­ком вся­ко­го «обску­ран­тиз­ма». В этом пунк­те Лака­тос в уго­ду ста­рин­ным фор­маль­но-логи­че­ским пред­рас­суд­кам сра­зу же пятит­ся от Геге­ля назад, — и, есте­ствен­но, попа­да­ет пря­мо в объ­я­тия Шел­лин­га — в плен его пред­став­ле­ния о том, что выс­шим арбит­ром, реша­ю­щим, что науч­но, а что нена­уч­но, ока­зы­ва­ет­ся ничем не управ­ля­е­мая «твор­че­ская сила гения», «талант», «изоб­ре­та­тель­ность» и тому подоб­ные труд­но опре­де­ли­мые, ничем зара­нее не регла­мен­ти­ро­ван­ные фор­мы наи­тия…

Примечания

[1] Систе­ма транс­цен­ден­таль­но­го иде­а­лиз­ма, раз­дел I. (Цит. по кн.: Анто­ло­гия миро­вой фило­со­фии. В 4‑х т. М.: Мысль, 1969 – 1972, т. 3, с. 257. Ильен­ков счел нуж­ным уточ­нить лишь пере­вод тер­ми­на «Wissenschaftslehre»: «нау­ко­уче­ние („нау­ка о нау­ке“)» вме­сто «нау­ко­сло­вия».

[2] «Сло­во „нау­ка“ („science“) на всем про­тя­же­нии кни­ги исполь­зу­ет­ся в самом широ­ком смыс­ле, и я нигде не пытал­ся втис­нуть его в рам­ки како­го-либо опре­де­ле­ния. В самом деле, нау­ка на всем про­тя­же­нии исто­рии чело­ве­че­ства пре­тер­пе­ва­ла столь­ко суще­ствен­ных изме­не­ний, что ни одно опре­де­ле­ние не будет исчер­пы­ва­ю­щим» (Бер­нал Дж. Нау­ка в исто­рии обще­ства. М.: Изда­тель­ство ино­стран­ной лите­ра­ту­ры, 1956, с. 8).

[3] Лака­тос И. Фаль­си­фи­ка­ция и мето­до­ло­гия науч­но-иссле­до­ва­тель­ских про­грамм (пере­вод), с. 63.

[4] Там же, с. 65.

[5] Лака­тос И. Фаль­си­фи­ка­ция и мето­до­ло­гия науч­но-иссле­до­ва­тель­ских про­грамм (пере­вод), с. 195.

[6] Там же, с. 205 – 206.

[7] Зино­вьев А. А. Логи­ка нау­ки. М.: Мысль, 1971, с. 18.

Scroll to top